— А вы, товарищ Андреев, считаете себя способным не поддаться искушениям абсолютной власти? — поинтересовался Сталин перед тем, как поставить свою подпись перед передачей проекта на утверждение текущим составом Съезда Советов.

— Безусловно. У нас повариха одна работает, девушка молодая и весьма в своем деле умелая…

— А причем тут повариха?

— У нее приказ: если хотя бы покажется, что я что-то делаю во вред России, меня немедленно пристрелить. Так на самом деле четверо такое решение принять должны, причем ни один от меня вообще не зависит — так что, пока мне жить не надоест, я подобному искушению точно не поддамся.

— Даже так? Ну тогда я проект подписываю со спокойной совестью. А кто, если не секрет, решать имеет право жить вам или нет?

— Секрет, но для вас, скажем, частичный. Один из этих четырех — это как раз вы…

Советскому Союзу тридцать пятый год запомнился не только (и не столько) принятием новой Конституции. Для народа гораздо более важным оказалась электрификация железных дорог от Москвы до Петербурга и до Нижнего Новгорода, а москвичам год запомнился как год открытия метро. А в большинстве крупных городов год стал годом пуска трамвайных и троллейбусных линий. Вроде и пустяк, но для огромного большинства рабочих добираться от дома до работы стало заметно проще и быстрее. И — спокойнее: в тех же трамваях и троллейбусах навсегда исчезло такое понятие как «давка»: новые (или обновленные) линии с подстанциями через каждые пару километров обеспечивали интервал движения до двух минут, а «подвижного состава» стало на самом деле много. Потому что те же трамваи строились сразу на шести заводах, а троллейбусы — на трех.

Но и «общественный транспорт» стал лишь изюминкой на торте: к осени народ осознал, что «в магазинах всё есть», и, чтобы сделать свою жизнь наполненной разными удовольствиями, нужно лишь усердно поработать. А поработать было где: кроме заводов-гигантов появилось множество небольших заводиков и фабрик, причем фабрики появились не только в небольших городах, но и во многих крупных селах. В селах, конечно, появились в основном фабрики по производству разных консервов — просто потому, что заработали два завода по производству консервных заводиков. В Урюпинске — завод по выпуску оборудования консервных фабрик, выпускающих продукцию в стеклянных банках, а в Омске — по выпуску оборудования для производства консервов в жестяных. И эти два завода сами по себе были немаленькими: Урюпинский за год «выдавал» до сотни заводиков, а Омский — штук по сорок (но гораздо более мощных).

Их выстроили просто потому, что в Госплане (в основном усилиями отдела Струмилина) было посчитано, что на миллион населения стране нужно минимум семь заводов по производству консервов «в стекле» (подразумевая выпуск плодоовощных консервов) и два завода по выпуску консервов «в металле» — тут имелись в виду консервы мясные и рыбные. Николай Павлович, случайно прочитав струмилинские выкладки, не смог не поинтересоваться:

— Слава, ты что, хочешь народ пересадить на консервную диету?

— А головой подумать? Или хотя бы на листочке бумажки в столбик посчитать? Вот взять фабрику по выпуску стеклянных консервов, средненькую такую, на десять тысяч банок в сутки. Это одна банка на сто человек, на двадцать пять семей. То есть средняя семья может сожрать баночку, скажем, консервированных помидоров раз в месяц. А если учесть, что такие заводы могут работать примерно сто двадцать дней в году…

— Я понял, можешь не продолжать. Ты прав насчет в столбик посчитать: я-то выпуск продукции представлял как на сталелитейном, сотнями тонн в сутки.

— Меня до сих пор удивляет, как может править страной человек, который ни в чем не разбирается. Вообще ни в чем!

— Я просто разбираюсь в людях. Не вообще, а в некоторых людях. В господине товарище Малинине, в товарищах Кржижановской и Струмилине, в товарищах Сергееве и Сталине. А уже эти люди страной и управляют.

— Кстати, о товарищах… товарища Сталина. Ну, с товарищем Артемом ты прав, но у Иосифа Виссарионовича два близких друга было. Но теперь что-то про товарища Кирова ничего не слышно уже второй год…

— Третий. После того, как он в Комсомольске десять процентов бюджета на жилстроительство потратил на постройку дома для членов горкома, он и из ЦК вылетел, и из Комсомольска. Меня Иосиф Виссарионович все же упросил Кострикова строго не наказывать, так что сейчас Сергей Миронович в бухте Провидения порт строит. И аэродром: оттуда до Уэлена проще добираться чем напрямую из Анадыря.

— Эк ты сурово-то как!

— А у нас все просто: хочешь красиво жить — иди и заработай на красивую жизнь.

— Но мы-то… ты и сам живешь в квартире…

— А это не моя квартира, а служебная. То есть была служебная, а теперь она принадлежит Марии Александровне.

— А… а ты когда узнал, что Маруся в МГБ работает?

— Да с самого начала. Абы кого к нам не пустят, а повариха с двумя «Люгерами» под халатом явно их не мясо отбивать с собой таскает.

— Интересно, а почему ты на ней женился только сейчас?

— Ну, она сказала, что меня любит.

— Так прямо и сказала?

— Ну, не совсем прямо — но вполне определенно.

Мария Александровна Николая Павловичу в любви, конечно, не признавалась — поскольку это было непрофессионально. Но она ему сообщила, что «даже если все четверо примут решение» (хотя по приказу было достаточно трех «проголосовавших за»), то она его пристрелить не сможет. По личным причинам…

А про должность Маруси на самом деле Николай Павлович не знал. Догадывался, что девушка не просто так из кухни на первом этаже практически не выходит, но то, что она и работать пришла уже в звании лейтенанта, точно не знал. И только после свадьбы узнал, что у жены уже майорское звание — что, впрочем, ни на что не повлияло. А вот кто теперь будет при необходимости приказ исполнять, он не выяснил. И не выяснял: он и про Марусю-то узнал, когда она ему сама рассказала — просто потому, что ему это было абсолютно неинтересно. Правда, иногда он с усмешкой думал о том, что сменщику жены будет работать гораздо труднее Мария Александровна и после свадьбы с «люгерами» не расставалась…