Надька потерла сухие красные глаза, кивнула девушке, поставившей перед ними две чашки с кофе.

– И ты пытаешься предостеречь паству церкви Дупликации?

– Не только их. Пишу в интернете во всех группах и пабликах, как это опасно, рассказываю историю Кати. Меня банят, а я делаю новый аккаунт и снова пишу. Там много подростков, почти детей… Они думают, это веселое приключение, байки разносят, что там всегда есть шанс.

– Ну, в целом это правда, про шанс, - перед глазами Ильи всплыло воспоминание – потный, сосредоточенный Ромка, кидающий гардину, как гранату.

– Этот шанс очень легко потерять, - Надька ткнула в свой сползающий глаз.

– Это оттуда?

– Я была на первом уровне. Когда Катя там сгинула, я сдуру бросилась туда. Одна. Думала, найду ее, вытащу. Только Дупликация не выпускает тех, кто не соблюдает правила. Если уж заграбастала, то навсегда. Еле выбралась, морду вон мне покоцали… Прикоснулась к дуплеру. А ты-то что за хрен с горы, чего тебе надо от Бориски? Тоже хочешь попасть в Дупликацию?

– Я был на первом уровне.

Надька по-бычьи нагнула голову и злобно глянула на Илью:

– Нахрена? Кого-то оживить хотел?

– Никого, я этой ерундой не занимаюсь. Брата ищу, он прошел все уровни и отправился в комнату мертвеца.

– Опа! – Надька чуть не расплескала кофе. – На кой черт он туда поперся?!

– Ты знаешь, что на четвертом уровне можно прикрыть эту лавочку?

– Слышала, но не верю. Оттуда никто не возвращался, вообще никто. В соцсетях иногда появляются дурачки какие-то, пишут, что прошли комнату, но их легко на чистую воду выводят. Откуда тогда известно, что там можно схлопнуть Дупликацию? Байки все.

– Может, - кивнул Илья. – Но ведь может же быть хоть крошечный шанс, что Вовка жив.

– Этот шанс стремится к нулю, - фыркнула Надька.

– Вот я и хочу убедиться, - он отхлебнул кофе и поморщился. – Слушай, может, чего покрепче возьмем?

И они взяли. Взяли сначала бутылку водки в кафе с названием «Кафе», потом Надька начала говорить все громче и громче, размашисто жестикулировать, на нее стали оглядываться. Илья потянул ее на улицу, и они купили в ларьке две бутылки коньяка у монументальной, карикатурной продавщицы с синими веками и башней из желтых пергидрольных волос. Вызвали такси, но оно почему-то не приехало, и пока он, сосредоточенно хмуря лоб, пытался вызвать еще, Надька хлопнула ладонью по его смартфону и сказала:

– Да хер с ними, тут идти-то…

Надькин дом оказался совсем недалеко, и через десять минут блужданий по сумрачным воркутинским дворам она привела его к блочной пятиэтажке, правая часть которого оказалась нежилой, мертвой. Светились только с пяток окон в подъезде слева.

– Отключили три подъезда, - Надька сделала широкий жест, размахнувшись бутылкой коньяка.

Они поднялись на третий этаж, и Илья в прихожей сразу же свез задницей подставку для ключей и пластиковый подносик с рекламными газетенками – отвык от этих кургузых крошечных прихожек, в которых одному-то не развернуться.

– Вот ведь медведь!
– Надька сняла свою толстую куртку и взглянула на него снизу.

Они пили коньяк и закусывали его чипсами, и Илья на минуту испытал то самое уютное и теплое чувство, которое бывает только тогда, когда ведешь задушевные разговоры на кухне старой хрущевки. С Кирой так никогда не бывало, и он даже не мог вспомнить, когда они вот так просто болтали обо всем. Кухня была тоже крошечная, оклеенная бумажными обоями в розочку, с красными в банками в горошек на полках, с плафоном лампы, рассеивающим теплый желтый свет. В их с Кирой кухне, оформленной хорошим московским дизайнером, с глянцевыми хромовыми поверхностями, дорогой мебелью и сложной системой освещения не было места этим старым мещанским банкам в горошек. Их кухня была красивая, изящная, и – совершенно безжизненная. Никаких плетенок с булками, никаких недоеденных кусков печенья, никаких следов того, что тут обитают люди. Чисто, гладко, идеально – как сама Кира.

Илья вдруг взял и рассказал Надьке все – про отца, про нож в его животе, про Вовкин бесконечный срок, про Москву, про смерть мамы и про то, что его никогда не было рядом с родными. Он боялся, что она станет его утешать – мол, было давно, прости себя сам и все такое прочее. В Москве в его кругу не принято было никого осуждать, принято быть понимающим и толерантным. Но Надька округлила свой единственный здоровый глаз и презрительно сказала:

– Ну ты и сволочь… С отцом зассал, а потом вообще бросил их…

И почему-то от этого Илье стало легче, как будто он наконец перестал прятаться от какого-то страшного диагноза и посмотрел правде в глаза.

– Я сволочь, да, - качнул головой Илья. – И оправданий не ищу. Но я хочу найти Вовку, даже если он там погиб. Найти его тело, блин, ну или то, что от него осталось, и если правда, что там можно замкнуть Дупликацию, то…

– Ты готов ее уничтожить?

– Конечно.

Надька налила коньяка в рюмки, выпила, захрустела чипсами.

– Я пойду с тобой.