Зая… Юния… Ю…

Боль захлестывает. Забивает кровью по глотку. Она клокочет там, заставляя издавать тяжелые, хриплые, мычащие и булькающие звуки.

Господи… Дай силы… Дай…

Полноценно думать не могу. После взрыва утрачена нейронная связь в организме, который я вроде как наделен властью контролировать.

Все нервы перебиты.

В сознании какие-то обрывки. И слоги эти – лишь части всех производных имени моей Ю.

Моей Ю. Моей. МОЕЙ.

Когда нарушены все контакты внутри тела, крайне остро ощущается петля на шее. Петля от цепи, которая связывает с Юнией.

Господи…

Снова холодно, как пять лет назад. И одуряюще пахнет кровью. С опозданием понимаю, кому эта кровь принадлежит.

Зая… Юния, Ю… Девочка моя…

Я не справляюсь.

Мертвую тишину палаты оглашает звериный рев. И тянется он, нарастая, пока из глаз не проливается соль. Прежде чем в бокс влетает медперсонал, успеваю с грохотом опрокинуть высокую металлическую койку и сорвать какие-то трубки.

– Ян… – протягивает одна из сестер, не скрывая потрясения.

Конечно. Такого ведь от меня здесь не видели даже в самые трудные периоды.

Мазнув по лицу ладонями, с самым невозмутимым видом оборачиваюсь. Упирая руки в бедра, сорванным голосом выдаю:

– Мне нужно столько доз обезболивающего, чтобы хватило на тридцать шесть часов. Я лечу домой.

– Но… Завтра операция. Мы не можем вас отпустить.

– Это не обсуждается. Я уйду из клиники, даже если мне придется лезть в окно.

Четвертый этаж, блядь.

Но я на таком взводе, что это реально не ощущается проблемой.

– Ян…

– Во мне нуждается родной человек! – утратив терпение, резко перебиваю я. – Сейчас, – акцентируя жестко, задействую все доступные интонации убеждения.

Через двадцать минут уже еду в аэропорт. В надежде успеть на рейс, безбожно нарушаю. Безбожно, но уповаю, что Он со мной.

Господи… Прости… И защити…

Господи… Дай силы… Еще дай…

Перед мысленным взором образ Юнии встает.

Господи… И ей дай… Береги, пока я далеко… Береги…

Для Ю подбираю слова. Подбираю так долго. Пацан внутри до сих пор рыдает. Пишу Юнии, когда осознаю, что никакие «подходящие» слова не придут. Просто пишу, не спрашивая, что это за шрам, и когда сделан. Разве такое обсуждают на расстоянии в тысячи километров? Нет. Надо глаза в глаза. Узнаю у Ю лишь, где она. Даю понять, что уже в пути, и скоро буду рядом.

Как обнять ее хочется. До хруста. До остановки сердца. До потери, блядь, гребаного пульса.

Услышать голос. В глаза посмотреть. Не отпускать никуда и никогда.

Ян Нечаев: Только, пожалуйста…

Какое, к херам, «пожалуйста»?!

А как еще просить?

Я не знаю, что думать!

«Дождись, Ю. Не убивай меня», – Богом передаю.

Юния Филатова: Все в порядке. Я буду тебя ждать, Ян.

Что еще написать? В какие слова свои чувства вместить?

Люблю? Не закрывает.

Ян Нечаев: Дверь запри.

Последнее, что отправлю. Откидываясь в кресле, готовлюсь к самому длинному пути в своей жизни.

«Десантник бежит сначала сколько может, а затем – сколько нужно…»

Какая нога? Какая пластина? Какая боль?

Мне еще бежать и бежать.

Я не думаю. Не додумываю что попало. Прикрывая веки, коплю силы и молюсь.

Около трех часов в воздухе. Три часа ада, которые тянутся, словно вечность.

Одесса встречает грозой и проливным дождем.

Ловлю первого попавшего таксиста, который соглашается ехать в лес. Нет времени на то, чтобы заезжать домой и брать свой транспорт.

Машину начинает носить по размокшей дороге за девятьсот метров до охотничьего домика. Да и видимость из-за усилившегося дождя пропадает напрочь.

– Дальше никак. Простите, – выдает сердобольный таксист. – Могу предложить вам зонт?

Молча мотаю головой, расплачиваюсь и выхожу под ливень. В момент промокаю. Кожанка не спасает – распахнута. Вода бьет по груди, мигом утяжеляет футболку и джинсы, проскальзывает холодными струями по затылку за шиворот, точится дорожками по спине.

Ерунда. Зато не зачерствею.