Едва я ее ввожу и начинаю выжимать «панацею», дверь в ванную распахивается.

Уронив какие-то вещи, Ю застывает как вкопанная. Оторопело следит за действиями, которые я уже не могу тормознуть. Давя глубинный стон, прикрываю глаза – слишком много соли в них собралось. Спину бьет ознобом, в то время как я жду, что сгорю от стыда, что застигнут в таком жалком состоянии.

Выбрасываю пустой шприц, не поднимая век. Еще с полминуты зверем дышу. Наконец, боль идет на спад. Поднимаюсь и невозмутимо натягиваю штаны.

Еще беспокоит, конечно, но я способен стоять и не морщиться – уже отлично.

Склоняясь над раковиной, умываюсь. Прохожусь теплой водой по лицу, волосам, шее, плечам. В висках при этом непрерывно пульсирует мысль, как после этого объясняться с Ю.

Она в таком шоке, что ни одного вопроса не задает. Молча протягивает мне полотенце. Пока вытираюсь, и вещи, которые несла, поднимает.

Глаза в глаза.

Без слов, только на этом контакте, обмениваемся теми чувствами, которые в народе называют любовью. В реале же это то всеобъемлющее и пронзительное ощущение, которое невозможно переварить без травм. Это сверхмощная стихийная лавина. Это обещание без запроса: я буду с тобой, несмотря ни на что.

То, чего я боялся пять лет назад.

И то, что… Неожиданно наделяет невообразимыми силами прямо сейчас.

– Я подумала… – едва ли не впервые Ю раньше меня собирается с духом, чтобы заговорить. – Такой ливень… Твои вещи из сумки, наверное, тоже промокли. Вот, – подает мне стопку. – Я кое-что в шкафу нашла.

Сама успела переодеться в сухую рубаху, которая, скорее всего, еще деду моему принадлежала. Мне протягивает более современный прикид: спортивные штаны и майку. Невольно задумываюсь, кто из братьев тут мог оставить.

– Ты снимай мокрое, – подгоняет чуть более взволнованно. – Я загружу стирку.

Так же молча выполняю просьбу.

Уже одеваясь, отмечаю, что давление спадает, сознание проясняется и светлеет в глазах.

– Ты голодный, наверное.

– Нет, Ю, – сиплю я. Голос совсем пропадает. – Не голодный.

Она кивает и все равно идет в кухню. Я отправляюсь в спальню. Опять-таки чувствую, что нам нужен этот перерыв.

Когда появляется Юния, вожусь с камином. Укладываю поленья, сверху щепки, а под них кусок провощенной целлюлозы.

Поставив на столик поднос с чаем и пряниками, Зая садится на ту самую шкуру, на которой был когда-то наш первый настоящий поцелуй, ее первый оргазм и наш первый секс. Сложно не вспоминать об этом, когда вижу ее здесь. Она же, обхватывая руками ноги, смотрит, как я подношу спичку и разжигаю в камине огонь.

Еще какое-то время молчим, оставаясь неподвижными. Просто наблюдаем за тем, как пламя охватывает все поленья. Слушаем раскаты грома, стучащий по крыше дождь, подвывающий у окон ветер, треск дров и наше звучащее в единую тональность дыхание.

Верчу в руке одну из крупных щепок. Свободно кручу, тогда как есть желание зубами ее зажать и сквозь нее рычать, пока не полопаются сосуды в глазах.

Встаю, не выпуская из ладони скол. Машинально отряхиваю штаны. Прочищаю горло в надежде на то, что смогу говорить. И иду к Юнии. Сажусь рядом на шкуру, осторожно притягиваю к груди. Она выдает какой-то взволнованный вздох и приникает ближе. Впускаю ее между ног, и она, обнимая, почти ложится мне на грудь.

– Ты сделала это из-за меня? – задаю самый тяжелый вопрос.

– Нет… Это связано с тобой. Все с тобой связано, Ян, – шепчет сбивчиво. – Но вины твоей в этом нет. Я не выдержала. Я не справилась. Я, – доказывает, утирая украдкой слезы.

Говорим тихо. Без надрыва. Но в каждом слове не только принятие, но и вековая боль.

– Когда, Ю? Когда это случилось?

И она называет точную дату. Тот день, когда мне делали первую операцию в Германии.

– А я ведь чувствовал, Ю… Господи… – выдыхая это, сгребаю ее крепче. Прижимаю к груди, чтобы замостить образовавшуюся там дыру. – Я чувствовал. Во время операции возникло вдруг ощущение, что меня лезвием секут. Ааа… Это была ты, родная, – последнее обращение позволяю себе растянуть с мукой, вкладывая всю боль, что плещется в груди.

Ю плачет. Нацеловывая мое лицо, с безумной нежностью трогает ладонями шею и плечи.

Я стискиваю в руке ту щепу.

– Что это была за операция, Ян? Расскажи мне, – в ее словах, несмотря на слезы, не чувствуется истерики. Только душераздирающая мольба. – Я перед тобой сегодня без кожи. Откройся и ты. Впусти меня.

– Впущу… Впускаю же… Ты там и останешься, Ю.

– Я выдержу, – заверяет она. – Как выдерживаешь ты.

– Ты еще не все сказала, – напоминаю, оттягивая момент роковой истины. – Почему ты это сделала, Зай? Я должен знать.