Дверь отворил сам Гул. Он был в серой рабочей блузе, подпоясанной широким ременным поясом, и в войлочных туфлях. Проводив меня в соседнюю пустую комнату, единственной мебелью которой служили две широкие скамьи, он вернулся к автомобилю, и я услышал голос Гинтараса:

– Он ждал нас около поворота!

– Ты рассмотрел его?

– Ну, это не так легко, особенно, когда смотришь одним глазом!

Они поговорили еще о чем-то шепотом. Потом Гинтарас внес мои вещи, и профессор повел меня на второй этаж, в обитаемую часть бесконечного здания. Мы прошли длинную галерею, украшенную по стенам и углам паутиной, которую пауки плели здесь в продолжение целых столетий, поднялись по узкой каменной лестнице, и, когда Гул толкнул дверь, я вздохнул с облегчением. Мы очутились в комнатах, очищенных от пыли и обставленных удобной мебелью. Здесь были мягкие кожаные кресла, столы, заваленные рукописями и книгами, библиотечные шкафы, и в темных закоулках, к которым монахи питали какую-то страсть, горели электрические дампы. Эти три комнаты Гула были радостным и светлым оазисом среди унылых, гулких хором, где серая пыль, покрывая своды и массивные скамьи, на каждой из которых могли бы усесться около двух десятков человек, лежала на гигантских столах, построенных из корабельного леса, и при каждом дуновении ветра поднималась с каменного пола.

– Переоденьтесь в сухое платье, - сказал Гул, - и пойдемте обедать. Я вас познакомлю со своими сотрудниками.

Обед был накрыт в старой монастырской столовой рядом с кухней. Помещение это было велико: в нем вокруг стола можно было бы проехать на автомашине. На одной из стен над высоким резным креслом, вероятно, для настоятеля, висело мраморное распятие, на другой - полуистлевшие краски позволяли различить смутные очертания библейской картины, напротив висел разорванный холст с изображением какого-то старика в черной мантии. Его коричневое лицо почти совершенно слилось с темным фоном портрета, но глаза, живые и лукавые, прекрасно сохранились и были так удивительно написаны, что, где бы вы ни сидели, они всюду наблюдали за вами, смотря из черной застывшей глубины. Когда мы вошли в столовую, там находились уже двое. Они шумно и горячо спорили, и голоса их гулко отдавались во всех уголках. Собственно, кричал один из них, плотный приземистый мужчина лет сорока по имени Карл Варт. У него была большая голова с густой гривой черных волос, к которым, по-видимому, давно не прикасалась расческа или щетка, бледное лицо с широким четырехугольным лбом и выдавшейся вперед нижней челюстью; густая спутанная борода закрывала грудь и в нескольких местах была опалена, видно, взрывами тех опасных веществ, с которыми постоянно возился этот человек. Одет он был чрезвычайно небрежно и неряшливо. Черный расстегнутый жилет покрывали желтые и бурые пятна, из разорванного кармана пиджака висел грязный платок, а широкие порыжевшие брюки были подвязаны у пояса ремнем, оборванные концы которого спускались до колен. Во время разговора он имел привычку беспрерывно теребить бороду своей худой рукой с необыкновенно гибкими, подвижными пальцами. Другой сотрудник Гула произвел на меня несравненно лучшее впечатление. У него были прекрасные лучистые серые глаза, которые невольно останавливали внимание того, кто встречал этого человека. Добрая, застенчивая улыбка придавала его некрасивому лицу чрезвычайно привлекательное выражение, а тихий голос и робкие манеры заставляли полагать, что Эдуардас Капсукас воспитан женщинами или вырос в одиночестве, без друзей и товарищей.

Когда мы уселись за стол, Варт продолжал начатый спор, обращаясь то ко мне, то к Гулу, при этом он стучал ножом по тарелке, с грохотом отодвигал скамью, уронил на пол стакан и производил один столько шуму, сколько не могли наделать все монахи святой обители, обедавшие когда-то в этой комнате.

– Я знаю, черт побери, на что мне нужен радионит или другое такое же вещество! Твердо и отчетливо знаю, иначе зачем бы я ухлопал два десятка лучших моих лет на возню с рентгеноустановками и вонючими газами, ретортами и колбами! Вы думаете, это легко?
– набросился он на меня. Пока вы разгуливаете по лужкам и забавляетесь с молочницами, люди, подобные мне, сидят в каменных клетках с тиграми? Хуже! Тут одно неосторожное движение, пять лишних градусов температуры, ничтожная разница в силе тока - и от вас не останется ничего, что можно было бы собрать и без большого скандала предъявить для похорон. У Капсукаса взрывом искалечило ноги. Я весь обожжен. Вот, смотрите!
– он засучил рукав и показал зарубцевавшуюся рану выше локтя.
– Такие следы у меня на шее, на ногах и груди. Часто, входя в лабораторию при начале новых опытов, я не знаю, выйду ли из нее живым. Где, я вас спрашиваю, Микалоис, славный, веселый малый?

Я не знал, где был этот Микалоис.

– Он отравился ядовитыми газами. Где Вольдемар? Погиб при взрыве в лаборатории. Вилли? Сгорел. А-а... Вы думаете, это так же легко и просто, как болтаться по театрам и ресторанам. Попробуйте! Держу пари на сто долларов, что, если я вас пущу в мою лабораторию, то через пять минут мы все взлетим выше Эльбруса, и за нами отправится это дряхлое аббатство. Попробуйте, милости просим! Вот ключ!

– Послушайте, Варт!
– вмешался Гул, улыбаясь.
– Наш гость совсем не желает производить такие опыты.

– Ну так пусть он не говорит о том, чего не знает!

Вошел Гинтарас с большим блюдом, на котором лежали куски жареного мяса и пучки зелени. За ним показался еще один сотрудник Гула: высокий, стройный, с уверенными и твердыми движениями. На голове у него была белая повязка, закрывавшая лоб и правое ухо.

– Капитан Циранкевич!
– сказал Гул, знакомя нас.
– Он немного пострадал при последнем испытании радионита.

– Рана почти зажила, - ответил Циранкевич, - но я все еще плохо слышу, и поэтому вы меня извините, если я попрошу говорить со мной громче, чем с другими.

– Мы по очереди дежурили на кухне, - объяснил Гул, когда мы принялись за еду, - так как прислуга наша состоит лишь из Гинтараса, вам поэтому придется извинить нас за качество пищи. Впрочем, Циранкевич хороший повар, а вот Варт!.. Он воображает себя на кухне в химической лаборатории и производит опыты с мясом, дичью и зеленью, стараясь, должно быть, приготовить новое уничтожающее вещество.

Все засмеялись, за исключением самого Варта, который никогда не смеялся.

– Зато, благодаря таким моим опытам, - пояснил он, - вы можете похвалиться, что ели деликатесы, которых не пробовал ни один король, ни один разжиревший купец.

– Я думаю, - вставил Капсукас.
– Кухня с начала веков находится в руках самых невежественных людей. Когда в нее заглянут изобретатели и таланты, тогда только мы съедим первый хороший обед.

– Или совсем не будем обедать, - возразил Циранкевич.

– Вы-то уж, капитан, помолчали бы! Не спорю, вы прекрасный физик-экспериментатор, но на кухне вас заедает рутина. Мой протертый кролик, сваренный с медом...

– Есть вещи, о которых лучше не вспоминать, - сказал Гул.

– Прекрасно, но ведь хвалили же вы, черт побери, телятину, которую я сначала заморозил жидким кислородом, а потом истолок в ступе. Впрочем, если вы недовольны моими стараниями, то я торжественно, раз навсегда...

– Перестаньте, Варт! Мы все благодарим вас за... не знаю, право, как назвать эти великолепные кушанья, но не лучше ли придерживаться на кухне старого порядка?

– Это мы еще посмотрим, - угрожающе пробурчал Варт, жадно обгладывая кость крепкими белыми зубами.

Я хотел вернуться к началу разговора и узнать, с какой целью Варт работает над изобретением новых уничтожающих веществ, но обед кончился, и Гул сказал, что я до вечера останусь один, так как в лаборатории много работы.

– Осмотрите пока здание, - посоветовал ученый.
– Оно совершенно пустое, но на всякий случайно заходите в темные и отдаленные закоулки.