И опять Грачев замолкает.

Я не тороплю Анатолия Михайловича и живо представляю себе маленького и большого в солнечном коридоре, почему-то мне видится разлапистый фикус в кадке и слышится тихое гудение классов...

– И побил он меня. Сильно побил. Но это не самое главное. От обиды и боли, оттого, что он порвал на мне рубашку, а за это, я знал, мне еще дома влетит, я так расстроился, что проторчал в уборной до конца урока. Плакал или не плакал - не помню. Может, молчком переживал. А когда начался следующий урок, учительница спросила: "Где ты был столько времени, Грачев?" Я сказал: "В уборной" - и весь класс засмеялся. А она сказала: "Дети, тише!" - И мне: - "Нехорошо обманывать, Грачев, стыдно! Если ты прогулял пол-урока, так и надо говорить - прогулял, если успел еще и подраться, так и надо говорить - подрался". И тут, это уж я точно помню, тут я страшное дело как разревелся. А учительница решила, что я плачу, сознавая, как плохо поступил, хотя я ревел потому, что не мог примириться с несправедливостью. ...Чепуху рассказываю?
– неожиданно перебил себя Грачев и посмотрел мне в глаза своим особенным требовательно-пронизывающим взглядом.

– Это совсем не чепуха, Анатолий Михайлович, и вы прекрасно понимаете...

– Понимаю... Извините. Из такой вот чепухи в конечном счете жизнь складывается... Вернее, даже не складывается - определяется. Потом я много раз сталкивался с несправедливостью, и всегда мне было больно и страшно, вроде ознобом прохватывало... Может быть, это и привело в училище и вообще к работе, которой я теперь занимаюсь... Слушайте, а чего мы сидим здесь? Пошли на воздух!

Как хорошо было вдохнуть свежий весенний воздух. Мы медленно брели по продуваемой низовым ветром улице, и Грачев продолжал:

– Несправедливость, особенно к незащищенным, а ребятишки всегда незащищенные - над ними все: отец, мать, бабушка, тетя, учительница, пионервожатая, милиционер, всякий, кто старше или сильнее, - может быть, самая большая беда на свете!

Вот рос я рядом с Мишкой, таким же бездомным, как сам. Раз долбануло его несправедливостью, два, три... С отчаяния, от неспособности защититься он озлобился и покатился под откос. Судили за хулиганство, отсидел, вышел; судили снова - за воровство, опять отсидел, и опять судили - за грабеж... Был я в зале суда и никогда не забуду, как он судьям сказал:

"Мне терять нечего. Ваше дело судить, мое не попадаться. Постараюсь следующий раз не влипать".

И тут седой заседатель спросил его:

"А вы не боитесь, что следующего раза может вообще не быть?"

И что же, вы думаете, Мишка ему ответил?

"Тем лучше, если не будет..."

Достаю сигареты, предлагаю Грачеву.

– Благодарствую, не курю.

– И раньше не курили?

– Раньше курил. А когда в училище работать перешел, бросил. Нельзя требовать от ребят, чтобы они не курили, а самому смолить.

– По-вашему, учителя не должны курить, так сказать, принципиально?

– Именно - принципиально.

– И все ваши воспитанники не курят?

– Некоторые, к сожалению, курят.

– Значит, личный пример не всегда помогает?

– Не всегда. Но если бы я курил, курильщиков среди ребят было б много больше.
– И почему-то резко спрашивает: - А вы считаете: или все, или ничего? Разве это единственно верная и возможная постановка вопроса?

– Мне как раз показалось, что это, Анатолий Михайлович, ваша главная слабость: в любом случае или - или.

Грачев улыбается.

– Это после моего обмена любезностями с Балыковым вам показалось? Вообще-то вы правы - маневрировать я не умею.

Мы ходим долго и говорим о многом. И чем дальше, тем больше нравится мне Грачев. Он ясный и естественный. До меня не сразу доходит, в чем источник этой уверенности в своей правоте. Случайная реплика Грачева отвечает на вопрос, который я хотел, но не успел ему задать.

– Слушайте, вот мне говорят: ты такой, ты сякой, ты рубишь в глаза кому угодно и так далее... А чего тут ненормального? Ну кого мне бояться, перед кем кланяться? Токарь я - на сто восемьдесят рублей в месяц, слесарь - на двести пятьдесят... Честно... К любому забору подойдите: требуются, требуются, требуются! Кого зовут? Меня...

– Если я правильно понял, Анатолий Михайлович, вы хотите сказать нет ничего выше ремесла, специальности?

– Почему? Этого я не говорил! Нет ничего выше человеческого достоинства. А вот чтобы отстаивать это достоинство, чтобы иметь право быть самим собой, надо владеть ремеслом. Ремесло - это независимость... Вы думаете, я мальчишкам своим говорю: будьте настоящими слесарями? Никогда в жизни! Будьте людьми, говорю и стараюсь на примерах показать, вот человек, а это дерьмо...

С Анатолием Михайловичем мы встречаемся довольно часто: по поводу... и просто так. Иногда я заезжаю в училище, присутствую на занятиях, слушаю его беседы с ребятами, знакомлюсь с родителями оглоедиков, которые постоянно приходят к мастеру, а другой раз мы с Грачевым отправляемся на стадион, или в Дом кино, или на его любимую рыбалку, где не столько ловим рыбу, сколько отключаемся от городской суеты и спокойно толкуем обо всем на свете. Отношения наши постепенно упрочняются, и встречи незаметно делаются привычкой.

Не так давно Грачев попросил меня поговорить с ребятами о книгах. Ему никак не удавалось точно определить тему беседы, и, насколько я понял, Анатолий Михайлович хотел, чтобы я поделился своими мыслями о значении и роли книги в человеческой жизни.

Лектор я неважный, что и сколько читают мальчишки, не знал и начал с вопроса: какие книги вы любите больше всего?

К моему удивлению, ничего вразумительного ребята ответить не сумели. Были названы всего две-три книги, и я даю голову на отсечение, что назвали их только для того, чтобы не молчать вовсе.