Не знаю, что на меня находит, но я будто снова в том самом сугробе и насквозь промерзаю.

Утро. 6 января 1977 года. Метро Первомайская.

Пройдет несколько дней и по городу проползет страшный слух. А 8 января 1977 года 17:33 будут вспоминать с содроганием.

Но сейчас я проскальзываю вовнутрь.

Радуюсь, что метро в столице в 1970-х развивается бурными темпами. При том развитие идет по двум направлениям. Линии тянутся дальше к окраинам. И строят станции внутри кольца, а центр покрыт паутиной подземки куда плотнее, чем раньше.

Доезжаю до станции метро «Ленинские горы». Конечно, я мог бы доехать до «Университета», оттуда быстрее добраться до МГУ, на десять минут путь короче. Но дорога через Ленинские мне нравится больше, я и в этот раз не изменяю себе.

На вахте меня встречает тетя Рая. Осматривает недовольным взглядом.

— Чего так рано?

— По учебе соскучился.

Женщина недоброжелательно кивает.

— Ты где же вещи обронил?

— На вокзале оставил на хранение. Сумка тяжелая, с продуктами. Потом заберу.

— Разве можно на вокзале продукты оставлять? — всплескивает руками.

— В Советском союзе нет расхитителей добра, — отвечаю ей резко, топаю вперед.

С полпинка открываю дверь в комнату. Ребята еще дрыхнут, но тут же просыпаются.

— Ты чего? Откуда? — трут глаза, осматривают меня.

Снимаю ботинки, шлепаю по полу, оставляя лужи огромные.

— Какого? — Колян неодобрительно смотрит на заляпанный пол.

— Пешком шел, — буркаю я. — Снег в ботинки набился, потом растаял в тепле.

— Ты пешком до Москвы что ли шел? Как Ломоносов? — уточняет хохмач Коля.

И я в сотый раз жалею, что КВН еще не появился в 1976, вот бы наш Колька прославился, став его звездой.

— Сумку потерял, без продуктов остался.

— У нас еще две банки красной икры остались, которые ты принес до Нового года.

Смотреть не могу на икру!

Мерзкое дело, из-за которого меня сегодня за 37-й километр и увезли.

— Убери! Кабачковая икра может осталась? — спрашиваю я.

— О! Ты теперь как пролетариат?

— Да.

— Сейчас чайник поставлю… Аккуратнее, — ругается Колян, когда я начинаю стряхивать с вещей снег с водой на пол.

— Постараюсь.

* * *

Карта метро 1976 добавлена в доп. материалы

Глава 26

Просыпаюсь под утро с кашлем, с ощущением, будто кто-то прямо по моей голове пару раз врезал тяжелой книгой. Голову словно тисками сдавливает, из горла — сухой, глухой кашель, будто горло завалило мелким гравием.

— Макар, ты чего? — первым замечает Миша, зевает, зажмуривается от света и смотрит на меня, как на доску объявлений в общаге, на которой висит новость о запрете выносить еду из столовой.

Отвечаю ему лающим кашлем.

— Не надо было тебе вчера в Ломоносова играть!

— Прекрати, жив я, — говорю и тут же снова начинаю кашлять, будто в подтверждение своих слов. Голова раскалывается.

Находят в аптечке таблетку от головной боли, ясное дело она не меняет положения вещей.

— Это у тебя температура, брат. А градусник… О, друг, у нас же градусника-то и нет!

Парни оживляются, с паникой смотрят на меня. Коля решительно кивает:

— А сходи-ка к Машке, что ли. Мол, товарищ Сомов пал жертвой необузданной температуры — так она к тебе как Карлсон прилетит.

— Это как? С пропеллером?

— С градусником и банкой малинового варенья под мышкой.

Парни очень громко смеются.

— Вы нормальные, Карлсон сам прилетал, чтобы поесть. С пустыми руками.

Снова нехорошо кашляю, захлебываюсь в приступе. кто-то уходит за помощью. А моя жизнь как в тумане.

Спустя время в комнате появляется Машуня. Всё как парни и говорили — в руках банка варенья и градусник.

Маша присаживается на край моей кровати. Лицо строгое, взгляд бесстрастный, словно командир, и взгляд её цепляется за меня. Мол, слушай, товарищ Сомов, теперь ты — под моим командованием.

Только ее внешний вид располагает мысли к другому. Время раннее, девушка вся растрепанная, сексуальная такая, в халате стареньком, какая же она кажется домашняя и милая. Прямо влюбился бы, не знай, какой она бывает.