Шрифт:
…— В Кожевниках у Цинделя [6] самое их гнездо. Фабричным заводилам пятьсот револьверов роздано…
…— Бежать из Москвы надо-с. Ей-богу, бежать! Сергей Митрофанович еще третьего дня-с как…
…— А они палить взялись прямком с баррикады, да с боков из форточек…
Это был он — грозный и трагический декабрь 1905-го…
Шапку Ванька впопыхах не нашел, схватил напарникову — тот держал в запасе новомодную, бело-синюю лыжную шапочку, с округлой литерой «Д» на лбу, говорил что вроде как «в ушах не так стреляет, когда сырость». Причуды стариковские — у керстов какие болезни ушей? Разве только воспоминания о прежних хворях. Шапчонка, конечно, еще та: завязки глуповатые, цвет, и вообще… Но тут ни минуты нельзя терять. Оружейка заперта, топорик под ватник и на улицу…
6
Товарищество ситценабивной мануфактуры «Циндель Эмиль».
Иван мчался по Спасоналивковскому, кое-где из дворов выглядывали любопытные и трусоватые обыватели. Эх, мещанская прослойка, не поднять таких на самодержавие, не вывести на улицу. Обречена революция. А ведь на целых двенадцать лет раньше можно было страну к свободе и рабочей власти повернуть…
Многое знал про тот легендарный декабрь Ванька. И про героическую оборону Пресни, и про штурм училища Фидлера [7] . Живы были еще те люди, порой вспоминали о баррикадах под стопку горькой, а то и просто так. Многое заслонила Октябрьская победа, но не всё. По-разному к далекому 1905-му году народ относился, говорили, что напрасно так рано начали, что специально отдельные хитрые заводчики и попы рабочих подзуживали. Да только к чему тень на плетень наводить? Не созрели еще массы в тот год. Но разве не героически и легендарны те дни?! Эх, взять бы тогда Николаевский вокзал, не пустить гвардейские полки из Питера. Отстояли бы Москву, а там кумачовая зарница по все стране разгорелась бы…
7
В здании реального училища И. И. Фидлера (Лобковский переулок/улица Макаренко) 5 декабря 1905 года собрался первый Московский совет рабочих депутатов. 9 декабря здание окружили войска, после безуспешных переговоров, был начат артобстрел. Ночью дом был взят штурмом. Часть сдавшихся дружинников зарубили уланы. После разгрома дома Фидлера началось Московское вооруженное восстание.
У-гух — вздыхало небо очередным орудийным выстрелом. Где бьют, непонятно — эхо меж стен и заборов блудит, путает направления. В орудиях Ванька не особо разбирался, но был уверен, что трехдюймовое. Что в керстах хорошо, так это знанье, непонятно откуда задарма полученное…
Улица Полянка… пустая, только кучка граждан на углу толчется, у одного под господским пальто угадывается мундир… Лучше обогнуть, не задерживаться. Вот заорали:
— Эй, куда, охвостень? Стой, говорю!
Это Ивану или тому мальчишке, что улицу у лавки перебегал? Выяснять незачем — с разбегу на забор, спрыгнуть во двор, потом наискось… За спиной осыпалась развалившаяся поленница… запаслись как на полярной зимовке, мещане-дармоеды…
Через ворота пришлось перелазить — заперлись наглухо. Сбоку за забором гулко взлаяла барбосина, вот же откормили зверя, купчишки проклятые…
Увязая в снегу и чуть не потеряв сапог, керст преодолел голый сад, вспрыгнул на очередной забор — переулок был пуст, только вдалеке семенила баба с двумя корзинами. За домами сухо треснуло, сразу еще и еще… Револьвер! Может, и раньше стреляли, в скрипе снега и гавканьи озверелого бобика разве разберешь. О, а это точно винтовка…
Ванька перебежал переулок, стараясь двигаться вдоль забора и не особо отсвечивать. Нужно было проскользнуть к углу Монетчикова переулка — там Типография Сытина, можно сказать, основная пролетарская цитадель Замоскворечья с серьезной боевой дружиной. Они там долго держались, пока типографию царские каратели прямой наводкой из пушек не сожгли.
Обречена революция, это Иван знал и понимал. Не изменит историю ни вмешательство одного-единственного, застрявшего между жизнью и смертью, человека, ни даже вооруженной группы решительных керстов. В том смысле, что отдельный день-то изменить можно, но в целом… Вон как с «Максимом Горьким» вышло, уж сколько стараний приложено, сколько вариантов изобреталось… Да, настойчиво предупреждали, звонили куда надо, и так и этак… Не разбился самолет в то роковое 18 мая [8] , через два дня оземь брякнулся… Пожили, конечно, летчики и пассажиры чуть дольше, только и смертный список оказался на две фамилии длиннее. Нет, ничего не спрямишь в истории. Но это не значит, что в такой день как нынче, простительно дома отсиживаться и труса праздновать. Керст полноценная боевая единица и то, что он смерти не боится, в такой ситуации только в плюс…
8
АНТ-20 «Максим Горький» потерпел крушение 18 мая 1935 года.
Смерти Ванька действительно не боялся, но опасался, что пошлют его дружинники не на баррикаду, а совсем по иному адресу. Там каждый револьвер и патрон на счету, соваться с одним топориком в серьезный бой просто смешно. Эх, надо было оружейный сундук взломать и плевать, что по тому вопросу Старший скажет…
Но возвращаться и ломать крепкий сундук было поздновато. Ничего, имелись бы руки и смелость, а дело бойцу найдется.
…Глухой цокот копыт — через перекресток пронесся десяток всадников. Ванька с опозданием шатнулся к забору. Уланы или казаки? Не разглядел от неожиданности. Тьфу, аж в пот бросило, нужно поосторожнее, лучше дворами. Тут до Монетчикова не так далеко, напорешься сдуру…
А ведь и, правда, сдуру. Казаки на смутную фигуру керста внимания уж точно не обратили. Разве что если специально заорать или к лошадям подскочить. Призрачность — большое преимущество в подпольной и партизанской работе. Вот только осознать что ты не совсем живой, привыкнуть к такой подробности личной жизни получается далеко не сразу. Как говорит Старый — «в нутро должно врасти». Пока не случилось, оттого мандраж и нервы как у гимназистки. Тьфу, аж во рту пересохло…
Снег на вкус отдавал сажей, юный керст сплюнул холодную гадость, подышал на озябшие руки, хекнул, подпрыгнул и ухватился за гребень забора. Сугроб, падла, ноги не выпускал. Ванька брыкнулся, с некоторым трудом подтянулся. Ничего-ничего, летом только неправильные революции случаются, пролетариат по холодку любит настоящим делом заняться…
Двор двухэтажного дома был старательно выскоблен, оттого сапоги на булыжнике норовили оскользнуться. Керст направился к садику в глубине…
— Вот он, голубчик! — сказали сбоку.
— Вы осторожнее, Владимир Сергеевич, неровен час… — испуганным басом заметили тут же.
Ванька обернулся.
В него целили из револьвера. Дырка коротенького рыльца ствола покачивалась, но все равно ощущать на себе взгляд железки оказалось на редкость гадостно. Оружие навел господинчик отвратительного вида: с ухоженной бородкой, ехидным прищуром, в пальто с бархатным воротником — ну сущая реакционная интеллигенция, всенепременный будущий троцкист. Рядом с ним топтался дворник — гигантские сапожищи, фартук, бляха вертухайская и толстенная оглобина-дубина в лапе.