Комсомолец Иван перекинул топорик в левую руку и кулаком врезал в барский подбородок. Отхватив наработанный «прямой» справа, Владимир Сергеевич хрюкнул и мигом запрокинулся на льдистые булыжники.

Вот она, буржуйская ущербность в кости.

Ванька подхватил «бульдог» — конечно, не трехлинейка или наган, но на безрыбье…

— Только дом не жги, — в ужасе взмолились из дворницкой.

— Не буду, — сдержано сказал керст. — Патроны у барина где?

— Так в левом кармане, кажись. А часы в жилете-с…

— Часы себе бери, — презрительно сплюнул Ванька.

Лазить по чужим карманам было все же неприятно. Запасных патронов оказалось всего пять штук. Тьфу, что за неимущий барин попался?

Владимир Сергеевич пришел в себя, пустил розовую слюну и простонал:

— Дикарь. Вандал. Гурон одичавший. Ирокез.

— Свободный семинол Замоскворечья, — поправил керст. — Патроны еще есть?

— Не дам, — просипел барин. — Пытай, стреляй, не дам!

— Я принесу! Только не губи, господин социст, — Ермолай выскочил из дворницкой, резво протопал к дверям дома…

— Не смей! — пытался сесть Владимир Сергеевич.

— Щас как врежу! — Ванька пихнул пленника топором.

— Да отчего ж по мелочам драться, господа хорошие. Сейчас я, сейчас-с, — урезонивал дворник, скрываясь в доме.

Через минуту, Иван, обогатившийся початой пачкой патрончиков, перелезал через ограду сада.

— Барыня уж в полицию звонит! — торжествующе заорал вслед осмелевший Ермолай. — Повяжут тебя, каторжника…

— А если вернусь щас? — откликнулся Иван.

Было слышно, как спешно запирают в доме двери.

Может и напрасно через дворы пошел. Напугал обывателей до усрачки, костяшки себе рассадил… Зато револьвер! В день восстания и без оружия — разве простительно? Паршивый, конечно, револьверчик, даже с виду ненадежный, но все-таки.

«Товарищество 'И. Д. Сытина и К°» на Пятницкой было ни какой-то там «типографией», а преогромным полиграфическим комплексом, включающим, кроме новенького четырехэтажного здания печатных цехов, еще и кучу складов, котельных, ремонтных мастерских, контор и прочего. Имелись здесь и дома-казармы для рабочих, прачечная, домовая церковь, и даже чайная с газетами. Недаром «Товарищество», выходящее фасадами на три улицы, занимало аж целый квартал. Мощное предприятие, чего говорить, оно многие российские читальни-библиотеки в свое время крепко поддержало. Лично Ванька считал своего знаменитого тезку-издателя личностью умной, хваткой, принесшей рабоче-крестьянским массам немало образовательной пользы, хотя и по-купечески двуличной. Миллионер он, понимаешь. Впрочем, под руководством Советской власти подобные рвачи оказались вполне способны работать во благо народа, недаром Сытин стал первым персональным пенсионером СССР.

Но до Советской власти и Сытинской пенсии пока было далеко. Нынче декабрь девятьсот пятого, а значит, гореть этой великолепной типографии синим пламенем. Жалко, конечно, — такое совершенное оборудование могло бы лишние тыщи полезных книжек напечатать. Но ведь восстание! Тут жертвы неизбежны.

Через Пятницкую Ванька проскочил благополучно, «бульдог» согревался, засунутый поглубже во внутренний карман фуфайки. Прятал-то напрасно, керст и с пулеметом наперевес вряд кому ли в глаза бросится. Но опять же — привычки живых очень приставучи…

— С «Цинделя»? — окликнул в дверях возбужденный парень в студенческой тужурке и с шашкой через плечо. — А где ваши остальные?

— А черт его знает, — честно ответил Ванька. — Там конные солдаты рыскают, должно быть, наши дворами обходят.

— Быстрей бы. Солдат нагнали, пушки выкатывают…

Со стороны Серпуховской протрещал винтовочный залп, в ответ захлопали разрозненные выстрелы дружинников…

Все же восстание это не совсем то, что предполагает по этому слову человеческое воображение. Может, оттого что уж четвертый день идет то восстание и усталость бойцов дает о себе знать. Или от того, что у некоторых керстов чересчур яркое воображение? Нет, упрекнуть себя Ивану было не в чем — он оказался на своем месте.

…По сути, противостоящие стороны больше пугали друг друга. Порой мелькали на противоположной стороне площади фигуры в длинных серых шинелях, взблескивали штыки, пыхали вспышки выстрелов. Им отвечали из типографии, потом несколько отчаянных дружинников выбегали к жиденькой баррикаде, сложенной из столбов, створок ворот и перегораживающего рельсы вагончика конки, разряжали барабаны револьверов в сторону солдат, и, пригнувшись, неслись обратно к дверям революционной цитадели. Сквозь разбитые высокие окна тянуло холодом, «снайперы» восставших менялись на позициях, поочередно ходили греться чаем. Винтовок и ружей у дружинников насчитывалось немного, револьверов сотня, но и к ним патронов не густо. Имелось несколько самострелов — оружия кустарного, со сложным характером, но производившего большое впечатление на противника. Иван догадался, что будет нужнее у такого пулемета и сразу пристал к расчету мощной установки.

…— Ровнее спускать надо! Иначе левый ствол припаздывает.

— Да не ори в ухо! — Яков, пожилой, уже лет под сорок рабочий, возился с установкой. — Это ж шарманка деревенская, а не оружие. Попутал бес связаться…

— Дай я залп выдам.

— Да на! Тебе, Ванька, в окно высунутся, да языком на врага трещать — оно куда страшнее выйдет. Да только пулю словишь…

— Не словлю, не каркай, дядь Яш…

Убитого Ванька видел пока одного единственного — долговязый был парень, вот его прямиком в лоб и клюнуло. Раненых имелось побольше, санитары их вели и несли через фабричный двор — там, в соседнем корпусе был обустроен лазарет. Да и вообще в тылах народу толклось куда гуще: санитары и сестры милосердия с повязками на рукавах, заводские бабы, ребятня, какие-то невнятные личности в картузах, кое от кого и водочкой попахивало. Вот для чего сбились стадом в решительный момент? Только под ногами путаются. А если солдаты с тыла зайдут? Ванька поспешно пил чай, отогревал руки и возвращался на позицию. По воспоминаньям очевидцев выходило, что дружина здесь была солидная — человек шестьсот как минимум. Ага, да тут с оружием от силы сотня бойцов…