— Постой, какой еще отход? — с подозрением уточнил Иван. — Тут еще держаться и держаться.

— Ты не шмонди, — строго сказала баба. — Уж кто-кто, а дарки, даже полудохлые, должны пошустрей соображать. Дальше что будет? Знаешь ведь.

— Ну и что, что знаю? — угрюмо буркнул керст. — Я с дружинниками до конца. Пусть ничего и не исправить, но труса праздновать не стану.

Межпространственная оборотень хлопнула себя по ляжке и хихикнула:

— Не, ну, чистый герой! Витязь! В этой… тигрячей шкуре.

— Я комсомолец!

— Сопля ты, а не комсомолец! Ну-ка, нюни подобрал, собрался, следишь за моей мыслью. Повторяю — «тактическая ситуация»! От спаленной типографии нашей пролетарской революции и восстанию не будет никакого проку. Наоборот, одна дискредитация. И штатский народ сдуру погибнет.

— Это жандармы здание подпалили…

— Пасть закрой, объясняльщик. Сейчас ненужный народ уходит, мы прикрываем. Бой будет краткий, но героический. Такой вот приказ. Сбережем силы и людей для настоящей революции. Про Октябрь, небось, знаешь?

— Еще бы… — Иван запнулся. — Слушай, а почему ты приказы раздаешь?

— Я не приказываю, я координирую, — сухо поправила финляндка. — Поскольку владею всей полнотой информации. Еще вопросы? Остаешься прикрывать?

— Ясное дело, остаюсь. Только это… ведь пожар-то был? В смысле, должен быть? Историю ведь не поменяешь.

— Да, в глобальном и великом значении с этой вашей историей сходу не управишься. Нужны эти, как их… эвэ-э-мы особо мощные для точного расчета. Я такой техникой не владею, — призналась Лоудмила. — Так что, пока так — навскидку.

— А если… — начал Иван, пытаясь преодолеть поднявшийся в башке вихрь сомнений, версий и догадок.

— Не зуди, вон уж Яков идет.

Старый пулеметчик, покашливая, присел у «скорострела»:

— Поговорили?

— Чего ж не поговорить, — согласилась межпространственная. — Умный ты больно, догадливый. На место прибудем, там особо не болтай.

— Ох, и брехло ты, Лоудка, — махнул рукой Яков.

— Не верит, — ухмыльнулась тетка. — Я его с собой забираю, а он кокетничает, как балерунка из Большого.

— Куда забираешь? — с замершим сердцем прошептал Иван.

— Не охеревай, малый. Не в смерть его утяну, — разулыбалась сомнительная оборотень. — Места поспокойнее найдутся.

— Я согласья не давал, — напомнил Яков.

— А чего тебе? — пожала плечами бабенка. — Терять-то нечего. Рискни.

— То верно, — кашлянул старик. — Терять нечего. Вот здесь и сдохну. Я этих, — он кивнул на окно, — ненавижу до судорог.

Ненависть была так осязаема, что хоть задохнись. Как книгу читаешь. Поганую книгу. Двое детей… совсем крохи… еще в младенчестве богу души отдали… жена… эта недавно… меньше года. Чахотка… Фабрика… не легкие у тамошних рабочих, а черные лохмотья в груди…

— Жизнь, она с прыжками бывает, — уже без улыбки вздохнула Лоудка. — Ничего, тут все просто: или выживешь, или нет. Может, еще отплюешься. Но у нас по любому и помирать веселее, вот увидишь.

— А чего у вас там? — не выдержал Иван.

— Да если попросту, так вполне обычно у нас. Море, солнце, слякоти куда поменьше. Крым на открытках видел? Вот у нас очень похоже, только попросторнее. Да что рассказывать? Яков и так увидит, а тебе оно и не нужно, — фальшивая финляндка выцарапала из-под своего бока книжонку, раскрыла наугад: — «Содрогаясь, с колотящимся сердцем, Серафима бежала к беседке у пруда. Прочь! Прочь, от этого бесчестного человека! Из последних сил несчастная сбежала по ступенькам к непроницаемо черной воде…» — во, жизненная история. И со мной такое случалось…

— Ох, и болтун ты, товарищ Лоудка, — улыбаясь, сказал Яков.

— Недоверие есть последствие ужасающих социальных условий труда и быта периода недоразвитого капитализма, — укоризненно поведала слушателям образованная Лоудмила.

На площади громыхнуло — в оконных рамах зазвенели остатки стекол.

— Начали, шмондюки внеутробные, — межпространственная подпольщица подскочила. — Я к комитетчикам. Держимся, товарищи!

Снизу и со двора донеслись вопли перепуганных типографских жителей…

…Продержались больше часа… Беляки — в смысле не белогвардейцы, конечно, а еще дореволюционная царская военщина — на рожон не лезли, предпочитая густо обстреливать окна и изредка палить из пушки. Десяток оставшихся на этаже дружинников отвечали, уже не жалея патронов. Конечно, все огромное строение защитить было невозможно, но каратели пробираться во двор пока не рисковали. Кто-то из царских смельчаков вознамерился подкрасться сбоку, их отпугнули бомбами. Вот этих штуковин Иван побаивался — это же не правильные гранаты, а самоделки, тут не знаешь, когда рванет. Ладно, живому человеку — помрет, да и все. А вот керсту с оторванной рукой вообще непонятно что делать и как существовать.