Корпус Игорь почему-то решил обходить с дальней стороны, вышел к задам Театра эстрады и почти сразу заметил Ворону. Девушка сидела на потертом расшатанном стуле, смотрела на реку сквозь запертую решетку арочных ворот и курила.

Чуть заметное движение — нет-нет, не оборачиваемся, курим. Рукава платья закатаны, руки красные. Ну, да, как же иначе, тоже стирка-глажка…

Игорь кашлянул:

— Добрый день.

— Добрый. За кепкой?

Так и не обернулась. Только тонкая шея стала напряженнее, четкая линия «каре» не шелохнулась — словно черная бронза, а не волосы.

— Бейсболку тоже могу забрать, если вообще не нужна, — хозинспектор смотрел на оголенный локоть. — Но немного по иному поводу. По консультативному вопросу. Вы ведь стиркой занимаетесь?

— И что? — спросила с вызовом, но локоть убрала.

— Да у нас с этим вопросом проблемы.

Обернулась с изумлением:

— Прачка нужна, сударь?!

Глаза у нее были куда больше и выразительнее чем помнилось. Злые, черные, тусклые, как тот же крашеный чугун. Но до чего же огромные…

— Нет, прачка не нужна, — сдержанно заверил хозинспектор. — С ручной стиркой мы и сами вполне справляемся. Но хотелось бы усовершенствовать процесс. Думаем машинку поставить, но как оказалось, довольно хлопотное дело. Вот, думаю, зайду, узнаю, как вы с этим вопросом справляетесь.

Мертвым и полумертвым людям врать бессмысленно. Ворона все знает и все понимает. И что не все сказал — прекрасно чувствует. Но люди, даже засмертные, все равно люди, они соблюдают приличия. Пусть и не всегда.

— Да так и справляюсь, — слегка усмехнулась бледными с синевой губами. — Когда Дом стоит, не сложно. В театре костюмерная, при ней стиральный автомат и гладильная.

— В смысле, промышленный большой агрегат? — через силу спросил Игорь.

Легко поднялась, распахнула дверь:

— Здесь.

Игорь, спиной чувствуя, как она идет следом, спустился по широким полуподвальным ступенькам. Механическое гудение, вешалки на колесиках, эластичный вал большого гладильного станка… Голоса в коридоре, запах чистого, выглаженного белья. Вот это, в пластиковой корзине, определенно ее: сверху безупречно сложенная кружевная рубашка. Естественно, черная.

Спросила, брезгливо кривя губы:

— Что?

— Да ничего, — хрипло признался Игорь. — Абсолютно ничего. Вы мне даже не очень нравитесь. Но тянет безумно.

— Странно, правда? Мертвые мерзавцы не отличаются от живых, — она злобно улыбалась, губы меняли цвет, наливаясь темным, пиявочным цветом.

Вцепились в друг друга одновременно. Игорь осознал, что она не так высока ростом, как казалось, лучше посадить на гладильный стол. Алчно укусила, поцеловала прямо в губы. Худая, почти твердая под платьем… Желание накатывало просто немыслимое. Под подолом платья ничего: ни белья, ни чулок, лишь гладкие длинные ноги — чересчур тонкие, хотя и с отчетливо выточенными мускулами — словно бронзовая статуэтка на столе — балерина? Пасторальная, заблудшая, голодная нимфа-пастушка? Парящий ангел смерти? Узкие ступни стряхнули башмаки на высоких каблуках — истертый лак, не завязанные шнурки. Ждала, хотела, не ждала. Упал с плеча ремень автомата. Безумству мертвых несем мы стоны…

Из коридора кто-то вошел.

— Вон! — девушка-Ворона с яростью швырнула в дверь пустую корзину — пластик разлетелся от удара. Там ойкнули, бахнула дверь…

— Запри! — приказала, сдергивая через голову платье.

Игорь ударил дверь рукой — послушно щелкнул замком.

Она вовсе не по-вороньи сидела на столе: узкая и гладкая, почти безгрудая. Неестественно, до отторжения идеально-изящная. Привычная грациозная поза — модель скульптора? Антикварная безделушка на барском письменном столе, в богатом кабинете, под зеленым абажуром? Нет никаких абажуров, опять подвал, зарешеченная тускловатая лампа под потолком…

— Не стойте как мерзавец!

Жажда не живых. Хочется стереть с себя все. Жить!

…Потом на ступенях лестницы, потом в «командировочной» пустующей, пыльной квартире. Выбили пыль с кровати, протерли антикварный секретер и африканский, в грубой инкрустации, столик. Соитие пьянило как водка при жизни. Кружились головы, влипали в друг друга тела, кровоточили от изжиращих поцелуев губы. Оба хрипели блаженством, истовым жаром почти живого секса…

Оторвались и прекратили, когда стало понятно — предел. Больше даже мертвым не выдержать. Это снова было на лестнице. Игорь пошел вниз по широким ступеням, пошатываясь и задевая стволом автомата о перила. Застегнулся уже внизу. Стволы нужно беречь, вдруг еще когда-нибудь пригодятся… Да нет, какое там. Больше такого не случится.

Слегка опомнился уже на Серафимовича — гуляющий по площади ветер охладил мозг и остальное. Игорь машинально остановился, пропуская автобус, пересек проезжую часть.

Сел-упал уже на мосту, спину подпирали чугунные, сглаженные до бесформенности бесчисленными слоями краски, пролеты перил. Еще светило гаснущее солнце, сияли звезды Кремля и стекла Дома-на-Набережной. Катил шумными машинами и белыми автобусами Каменный мост.

Бля, сидишь тут как нищий. Впрочем, кому есть дело до керста, проходят по неширокому мостовому тротуару люди, инстинктивно не наступают на ноги. Не нищие мы, местные, просто устали.