Игорь закряхтел, собрал ноги, руки и автомат, сел поровнее. Здесь мы. И забытое чувство усталости, да что там усталости — изнеможения тоже здесь, при нас. Такое позабытое, потерянное чувство. Греет душу или что там сохранилось у керстов.

И она здесь. Она и есть Мост. Игорь искоса глянул на узорный чугун перил. Нет, ну надо же так краской залить? Сверху ядра-шары, дальше бронированные снопы пшеницы, молоты с наковальнями в массивных рамах, и через секцию скованная такой же рамой маленькая фигура женщины. Вернее, копия забытого обелиска со статуей женщины. Если не знать, сходство с полуживой найти невозможно. Если ничего не знать. Ну что общего у Вороны с первой Советской Конституцией? Она все-таки не совсем чугунно-бетонная, способна разогреваться до кипения, да и к Советской власти относится не очень хорошо. Ирония судьбы: символ Советской власти сомнительного досоветского года рождения.

Ее зовут Вера-Ника. Именно так, не Вероника, а два разных имени, поскольку имена подруг и жен формовщиков, литейщиков и иных причастных, не помнит даже сама их наследница. Рожденьем Ворона похожа на товарища начоперота — родителей не перечесть. Сложной судьбы мостовая птица и Вано, оттого и терпеть друг друга не могут.

Нет у нее отчества. Игорь знал почти все о Вороне, а она знала все о хозинспекторе с его куцей, простенькой и вполне человечьей судьбой. Все понятно без слов. Очень удобно, в условностях и светских беседах нет нужды, можно трахаться не отвлекаясь.

Мертвые ебутся с мертвыми — что куда уместнее противоестественных случек с живыми.

Ну да, она так и сказала «ебаться». Ворона — особа куда как хорошего дореволюционного классического воспитания, потому ее определение процесса лишено матерно-вызывающего смысла. Дешевый эпатаж свойственен псевдо-интеллигентным девицам двадцать первого века, Вера-Ника не имеет к ним ни малейшего отношения. Просто термин «ебаться» наиболее точно описывает процесс. Хотя выговаривать это словцо у нее получается очень даже элегантно.

Все же разговаривали. Людям, даже мертвым, такие извращения свойственны.

…— Вы лохматая гораздо живее, — выдохнул он, сжимая в ладонях черноволосую голову.

Рот у нее был занят, потому ответила позже, когда рухнули на относительно мягкие тюки старых декораций.

— Неужели? Меня редко так треплют.

Да ее вообще так не трепали. Живым не совладать. А когда у девушки все время одинаковая, пусть и дивно стильная прическа — такое обстоятельство ее страшно огорчает.

— Вы изумительно хороши. Сейчас… — прорычал Игорь, запуская пальцы в густую тьму стрижки, с силой вжимая, втискивая, валяя голову девушки-модерн по грубой ткани тюка, и жадно наседая сзади.

Она урчала от наслаждения, вцеплялась хрупкими железными пальцами в нержавейку стойки, скрипел и гнулся металл о металл — местами, под кожей и разгоряченной плотью все равно оставался чугун.

— Еще!

В дверь стучали, возились с замком. Полумертвым было плевать, а замок, послушный керсту стойко держался.

— Я хочу быть лохматой! Нечесаной! Грязной! — требовала Ворона, качаясь сверху. Под Игорем хрустело кресло. Кажется, это был кабинет директора — любовники, смилостивившись над отчаявшимися костюмерами, оставили подвал. Вера-Ника знала театр — едва ли здесь оставались помещения где она не получало свое, живое от рабочих, пожарных, танцоров, флейтистов и скрипачек. А как еще убеждать себя, что существует, одинокой девушке, не способной ни умереть, ни жить?

Вот юмористов-пародистов Ворона не воспринимала — эти оказывались бесполезны — в жадном кратком сексе не до шуточек, чугунные девушки страстны и голодны.

…— Еще! Так и так! Ну?!

Ей нравилось чередовать афинскую и французскую любовь. Ненасытный, несчастный и прекрасный чугун.

— Порву! — рычал керст, загибая легкие ноги с грязными пятками, переворачивал. Она коротко смеялась и вновь всасывала ртом. А он все трепал, хватал за волосы, так как ей нравилось…

Со сбитой трубки телефона неслись длинные гудки, потом трубка обиженно всхрипнула и стихла. Сыпались на пол карандаши, Вера-Ника прижималась грудью к крышке стола и все выше задирала узкие бедра.

— Можно тебе гелем волосы встрепать, настоящего дикобраза сделать, — прохрипел керст, с силой входя и глядя в идеально геометрический затылок.

— Я что тебе, шлюха дискотечная? — проурчала она, прижимаясь щекой к полированной крышке.

Игорь не сдержался, улыбнулся. Не видя, Ворона поняла, но лишь фыркнула:

— Мерзавец!

Она сорвалась с члена, перевернулась на спину и принялась вылизывать партнера между ног. Игорь смотрел на ее вздрагивающие от возбуждения коленки, на узкие ступни, непрерывно притоптывающие по исчерканному каблуками и ногтями столу, на осень за огромным окном, баржу, идущую по реке. Жизнь, солнечная, потная, неприличная…