– Добро пожаловать домой, Исмэйя, - сказала та.
– Надеюсь, тебе понравится ужин.

– Конечно ей понравится, - произнес отец.

Стол был накрыт в столовой для приемов. Из широких окон открывался вид на внутренний двор, где располагался бассейн. До Исмэй доносились звуки плещущегося фонтана, которые, однако, не могли заглушить бормотание голосов и шарканье ног по кафельному полу.

Она по привычке направилась к своему старому месту за столом, но оно было уже занято одним из двоюродных братьев. Отец указал ей стул по левую руку от папы Стефана. Прабабушки за столом не было. Исмэй сказали, что она будет ждать ее после ужина в своем будуаре.

– Она наконец вернулась, - сказал отец.

Папа Стефан постарел, высохшая кожа обвисла на костях, но глаза оставались пронзительными и ясными, а рот, даже когда улыбался, сохранял свою жесткость.

– Твой отец сказал, что ты вспомнила ритуал возвращающихся, - заговорил он.
– А как благославлять пищу помнишь?

Исмэй удивленно заморгала. Уехав с Алтиплано, она перестала заботиться о чистоте еды, благословении и осквернении с такой же радостью, с какой забыла о традиционном нижнем белье, считавшемся необходимым атрибутом добродетельной дочери. Она не ожидала подобной чести... хотя все понимали, что это скорее тест, чем честь. Обычно только сыновья и сыновья сыновей благославляли пищу за ужином, дочери и дочери дочерей испрашивали благосклонности утром, в обед все молчали.

Исмэй опустила взгляд посмотреть, что лежит на столе (это было важно) и очень удивилась, увидев пять блюд. Это означало, что в ее честь был забит целый теленок.

Она никогда не слышала, чтобы женщина благославляла ужин, но слова знала.

– В стороне от порчи и нечистоты...
– начала она и продолжила дальше, останавливаясь лишь на мгновение на тех предложениях, где предполагалось, что говорящий должен быть мужчиной, ей приходилось либо говорить о себе в мужском роде, либо менять слова.

– От отца к сыну, и ко мне, итак, я передаю...

Исмэй не задумывалась над собственной культурой, пока ни оказалась в школе Флота, поэтому не замечала, каким консервативным был на самом деле язык Алтиплано. Сначала ее шокировало, с какой легкостью во Флоте представители противоположного пола общаются друг с другом, обращаясь "сэр" как к мужчинам так и к женщинам. В отношении родителей большее значение придавалось таким понятиям как биологические родители и воспитатели, а не мать и отец. На Алтиплано не существовало слова "родители", и хотя здесь было известно о современных методах репродукции, мало кто использовал их.

Исмэй закончила благословение, продолжая думать о социальных и языковых различиях. Папа Стефан вздохнул, и она взглянула в его искрящиеся глаза.

– Ты не забыла... у тебя всегда была хорошая память, Исмэйя.

Он кивнул. Слуги выступили вперед и сдвинули блюда к краю, чтобы разрезать мясо, пока раздавались чаши с супом.

Во Флоте кормили прилично, но сейчас на столе была пища ее детства. Перед ней поставили голубую чашу из толстой керамики с густым кукурузным супом, украшенным зеленью и красной приправой. Желудок заурчал, почувствовав знакомый аромат. На ложке был выгравирован фамильный герб. Пальцы легли точно по форме, как будто она родилась с этой ложкой в руке.

За кукурузным супом последовал салат, к этому времени мясо уже порезали и выложили на голубые блюда с белыми завитками. Исмэй взяла три кусочка, выложила горку маленьких желтых картофелин, которые выращивали только на их полях, и зачерпнула моркови. Стоило поголодать, чтобы насладиться подобной пищей.

Вокруг нее велись тихие разговоры, к которым она не прислушивалась. Сейчас ее интересовала только еда, она даже не представляла, что настолько по ней соскучилась. Воздушные булочки, которые по легкости могли бы сравниться с плывущими в небе облаками... масло в плошках в виде геральдических зверей. Она помнила эти фигурки, висевшие в ряд на кухне, и не забыла, что булочки лучше есть горячими, а то потом они становились сухими и безвкусными. Их надо было окунать в масло или поливать медом.

Расправившись с ужином, Исмэй вышла на воздух. Казалось, никто не обращал на нее внимания. Когда все поели, слуги убрали тарелки.

– Все дело в гордости, - говорил папа Стефан ее двоюродной сестре Люси.
– Исмэйя никогда не отступит, если это касается чести семьи.

Исмэй удивленно заморгала. Никто никогда не понимал странного отношения папы Стефана к чести семьи. Она надеялась, что он не вынашивает какого-нибудь плана на ее счет.

Люси было столько же, сколько Исмэй, когда она покинула дом, и была похожа на нее в том возрасте. Высокая, нескладная с мягкими каштановыми волосами, стянутыми на затылке, хотя непослушные пряди все равно выбивались, нарушая порядок. Одежда, очевидно предназначавшаяся для особых случаев, выглядела на девочке мешковатой и убогой. Люси подняла глаза и, встретившись со взглядом Исмэй, покраснела и почему-то нахмурилась.

– Привет, Люси, - сказала Исмэй.

Она уже поговорила с папой Стефаном и другими старшими, двоюродных братьев и сестер приветствовать было не обязательно. Исмэй хотела сказать что-нибудь ободряющее, но прошло десять лет, и она не знала, что занимало сейчас девочку. Она сама еще ясно помнила то чувство смущения, когда старшие полагали, что она продолжает играть в куклы, как будто ей было пять или семь.

Папа Стефан ухмыльнулся и похлопал Люси по руке:

– Исмэйя, ты не знаешь, но Люси лучший игрок в поло в своем классе.