— Мои воины добавляют «батька» или «атаман». Слуги и крестьяне — «барин» или «пан». Я не враг… А станем мы друзьями или останемся просто знакомыми — тебе решать… сестра.

Амазонка неожиданно широко улыбнулась.

— Другого и не ожидала, атаман Антон. Мужчины всегда перекладывают ответственность и принятие решения на нас. Я подумаю над ответом… И мне будет проще, если скажешь, с кем ты сейчас сражаешься? Кто твой самый главный враг?

Глаза девушки впились в меня, как копья. Словно она хотела заглянуть прямо в душу.

— С кем придется, — пожал я плечами в ответ. — Не решил еще… Вернее, кто поперек станет. А главный враг… Вот еще придумала, делать больше нечего, как делить их на главных и не главных. Хотя, постой. Есть один… Скука. Вот ее я бы с удовольствием пришиб.

С каждым произнесенным словом взгляд девушки светлел. А когда я умолк, она шагнула вперед и преклонила колено.

— Прими мой меч, атаман Антон. Клянусь, что до того часа, когда королева захочет освободить меня от принесенной клятвы, я твоя в каждом бою. И только смерть посмеет разлучить нас.

Меча при этом она мне не протягивала, за неимением, но надо ж как-то отвечать. Блин, знать бы еще как? Я и обычным церемониям не сильно обучен, а тут и вовсе нечто запредельное. Да ну нафиг… Это ж мне обет верности приносят, а не наоборот. Значит, мне и правила устанавливать.

Короче, наклонился я, поднял красотку на ноги и… поцеловал. Крепко. Со всей искренностью изголодавшегося по ласке мужика.

Иридия охнула, и глаза ее увлажнились. Потом приложила руку к… к сердцу, в общем.

— Благодарю, брат… за честь. Я никогда этого не забуду.

М-да… Похоже, я чего-то важное сделал. И правильное. Обязательно, при случае, узнаю: что именно. Может, Мамай в курсе? А пока, вежливо киваем и сваливаем, пока так же случайно все не испортил лишним словом, взглядом или жестом.

Черт, ох и жаркая ж девица, прям всю душу перевернула! Вот только, чую, обломом пахнет. Не зря она меня братом обозвала. Ох, не зря… К счастью, есть чем мозги загрузить и проветрить. Я еще не со всеми освобожденными из плена пообщался. Монашка осталась. То что доктор прописал. Как раз для снятия стресса, разговора о душе и соблазнах.

* * *

Не, ну что ты будешь делать? У меня точно начались галлюцинации на почве острого токсикоза... ага, того самого. Куда не гляну — везде полуголые девки мерещатся. Даже монашка одета, как жрица любви и совсем не христианской. Впрочем, если вспомнить, чьей она была пленницей, то все становится понятным. Те же бесцеремонные руки, что сняли доспехи с амазонки, привели и ее хиджаб* (*одежда монашек латинского обряда. то же что и подрясник) в соответствие со своими представлениями о моде.

Оторвали напрочь рукава, распороли до пупа глухой шиворот, наверное, чтобы всем виден был крестик на упругой, белоснежной груди благочестивой сестры. И подрезали подол… Совсем чуточку не рассчитав. В том смысле, что если бы взяли на пядь выше, то линия отреза пришлась бы аккурат по белой вервице, подпоясывающей остатки одежды, а так край ткани еще что-то пытался прикрыть. Зато оставили барбету* (*головной убор)

В общем, хоть сейчас на обложку любого журнала, из тех, что запрещены в свободной продажи и предназначены только для взрослых. А монахиня даже не пытается привести себя в более пристойный вид. Смиренно сложила руки, пристроив ладони в ложбинке, как для молитвы, и терпеливо ждет, когда я соизволю прекратить рассматривать ее… крестик. Не дождалась.

— Пусть будет благословен твой путь, брат…

Ух ты. У нее еще и голосок ангельский. Нежный, бархатистый. Видимо, в церковном хоре пела.

— Вижу дух твой сметен, а душа полна раздора… — продолжала она тем временем, не поднимая глаз.

Интересно, где ж она там у меня душу разглядела?

— Я воспитывалась в монастыре и сведуща в целительстве. Позволь мне выразить свою благодарность за спасение из плена тем, что помогу тебе избавиться от лишней тяжести?

Молчание — знак согласия. А членораздельно общаться в данный момент у меня как-то не получалось. Да и вообще, странное что-то творилось. Я же не прыщавый подросток, теряющий сознание от прикосновения к запретному плоду. Но в данный момент ощущал себя именно таковым.

— Иди следом… Целительство не любит посторонних глаз…

Монахиня повернулась ко мне спиной и неторопливо пошла в сторону ближайших деревьев. Я — как телок на веревочке — послушно двинулся следом. Чтоб я так жил! Да за такими ножками и окружностями выше можно на край света топать.

Как только подлесок укрыл нас от остальных, благочестивая сестра повернулась, опустилась на колени и приступила к целительству.

Не знаю, как по научному такие процедуры назвал бы Авиценна или Парацельс, но искусством умиротворения души и тела монахиня владела весьма искусно. Лично мне до полного выздоровления хватило двух сеансов. Аж в глазах посветлело. А мысли наконец-то угомонились, облегченно вздохнули и вернулись к делам насущным.