Ещё четверо видели медведя в мясном отделе. И теперь обещали стать вегетарианцами, некоторые даже мамой клялись. И на всякий случай папой. Но чьи это были родители на заклание, не уточнялось. Хэштег — #медведь, к гадалке не ходи.

Рабочие со стройки вещали о восстании машин. И ругались на роботизацию. Попутно на глобализацию, не забывая поминать дурную экологию. Думать долго не надо, #роботизация, знамо дело.

Казалось бы, эти случаи заболеваний никак не связаны между собой. Но профессор уловил единый синдром — всех их объединяла улица Садовая.

Или точнее — #садовая. Вот он — корень всего. Если ещё точнее, все пациенты в момент обострения находились на этой улице. Причём никто ранее из них расстройством психики не страдал, как гласили списки остальных больниц и психдиспансеров.

Теперь же все пациенты едва поддавались лечению, настолько запущенными оказались эти случаи. Они упрямо отказывались есть манку, получать клизмы и принимать успокоительное или хотя бы ромашковый чай. А ведь все эти процедуры должны были избавить их от токсинов и привести в порядок голову.

Не так, значит в обратном порядке.

Профессор Пипеткин в очередной раз перечитал личные дела последних пациентов. Сверился с экологической картой города, проверил таблицу загрязнений окружающей среды и графики выбросов подземных газов в атмосферу. А для вдохновения принялся грызть карандаш.

Точно, никакой связи, за исключением местности и улицы. Что же за причина?

Предположений у Пипеткина было два. Либо в этой зоне случился выброс ядовитых веществ в атмосферу, ещё не учтенный экологами, а значит, не внесенный в таблицу выбросов, либо это был вирус.

Идея с вирусом доктору нравилась больше. Это ж можно этот самый вирус открыть, а потом осторожно закрыть, если не заметят.

Но если откроет первым, тот этот вирус назовут его именем. Ещё и премию выдадут. А если нет, то никто ничего и не скажет. Нет сенсации — нет проблем.

— Вирус Пипеткина! — с чувством проговорил профессор. — А что? Звучит!

Светило науки тут же нетерпеливо принялся набирать номер министерства здравоохранения. Такую новость надо сообщить поскорее. Пока кто-нибудь ещё не присвоил себе открытие.

Главное, первым «заполучить патент». Или «застолбить имя», как говорили в его среде коллеги. Полным исследованием можно было заняться и потом, когда дотации выделят.

— Алло, министерство здравозахоронения?.. Ой, заработался. Конечно же, здравоохранения, — голос главврача дрожал от волнения. — … А что вы от нас хотите? Как кормите, так и работаем. Но долой разногласия. Я только что-то обнаружил новый вирус!.. Что значит, в плане не было? Этот психические расстройства вызывает. Массовые галлюцинации и желание упоминать девочек и медведей… Да полно заболевших!.. Симптомы пандемии есть, куда ж без них… Обязательно вышлю список… Вы там у себя пока пометьте, что открыл вирус профессор психических и психиатрических наук — Пипеткин. То есть я… Смотрите, не перепутайте! Пи-пет-кин! Да какая ЭпидемСтанция? Фамилию мою сначала запишите… Для потомков. Пусть помнят, кто первый оказался начеку.

Сделав первый шаг к славе, доктор от медицины немного успокоился. Он заварил чай, в который раз привязав ниточку к пакетику. Чай уже походил на простой кипяток, но Пипеткин блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь горячей водой и предвкушением мирового признания.

В уме он рисовал картины, как получает гранты на исследования, а потом и премию какую-нибудь дадут. Может даже и Нобелевскую. По медицине.

А почему бы и нет? За лоботомию же дали. А Пипеткин чем хуже? Мозги, конечно, так же отключать радикально не может. Но в премии нуждается.

Что им жалко, что ли?

Долго предаваться мечтам доктору не дали. В кабинет влетела пожилая техничка — самый верный сотрудник психбольницы. Раритетный.

Профессор даже не помнил её имени. Обычно ей просто говорили «там надо помыть» и «сходите уже за зарплатой, распишитесь».

Зато она прекрасно помнила все. Техничка работала здесь с самого основания больницы, потому по праву считала себя главной среди «понаехавших докторишек».

От этой уверенности дверь в кабинет доктора уборщица открывала ногой или шваброй. Никогда не стучалась. В руках всё-таки было ведро и прочий инвентарь. Здороваться ещё не хватало.

Профессор, конечно, первые годы тоже кипятился, пока не поумнел и не заметил, что всякий раз после скандала кабинет остается грязным неделю.

Глядя на пыль, он вздыхал и говорил:

— Какие причины врываться без стука? А никаких причин. Санитарка есть, а причин нет.

Если же молчал, и не обращал внимание на бурчание «понасорили тут», то появлялся один побочный эффект — вымытые полы.