— Мне было так плохо, — выпаливаю я с горечью, следом опускаю глаза. Сердце снова разбивается, это тяжелые воспоминания. Я словно мысленно касаюсь того вакуума, в котором заперла себя после срыва.

Он говорит вполголоса:

— Я помню, малышка.

После чего становится тихо. Дети сладко сопят, машина плавно движется вперед. Пейзажи вокруг — чудесные, и мы делаем вид, что любуемся.

Давид снова замкнулся, и я догадываюсь, что последней фразой заглушила его порыв делиться. Мы ведь так и не пережили потерю. Оба тогда словно замерли. Травмированные дети выросли физически, но в душе остались незрелыми. Для других — черствыми, равнодушными, даже жестокими. Но когда боль добралась до наших сердец, когда коснулась живого, красного, мягкого, мы впали в агонию, и, как и в детстве, отвернулись от всех. Даже друг от друга.

Он тогда старался. Я помню, что старался. Какую бы дичь я ни творила, он был рядом и защищал, он постоянно был рядом, смотрел в глаза как побитая собака, но бесил своим присутствием, потому что был причиной боли. Я не смогла тогда, не справилась. Я себя жалела так же сильно, как в детстве. Никому ненужная сиротка. Но я была нужной, ему была необходимой. А он… он из детского дома, бывший боец черепах, бандит. Он… Даже самому чуткому и долюбленному парню было бы сложно тогда справиться. Давид устранился.

— В моем кольце больше карат? — спрашиваю я, быстро вытерев глаза и заставляя себя казаться меркантильной.

Иначе просто обниму его. Потому что к черту все. Я так по нему скучала!! И он, мать вашу, жив! Мой Адам жив!

— Что? — спрашивает он.

— В моем кольце больше карат, чем в кольце Венеры?

Он усмехается с налетом самодовольства. На этой почве чувствует себя увереннее. Я знаю, что его язык любви — язык денег. И хочу вырулить на эту тему, более безопасную.

— Разумеется, — говорит он.

Мы переглядываемся, и я говорю ему:

— Ты был не виноват. Ты делал, что мог, и не был виноват. Я все равно злилась, но я тебя простила.

— Это мой грех, — говорит он.

— Уже нет.

Он оглядывается на пацанов.

— Я пиздец как по тебе скучал. Меня, блин, ломало, Радка, по тебе, каждую гребаную минуту. Эта жуткая подстава смерти, потом операция, восстановление. Одиночество и понимание, что все. Твои отношения с этим Черновым, — он качает головой. — Ладно. Тут я без претензий, просто ревновал. Но эти дети — часть тебя. И чтобы у них была спокойная жизнь, а значит, и у тебя, — я бы пошел на это еще раз.

Новая жизнь начинается не с понедельника, а с момента, когда ты готов её принять. Обида внутри меня все еще настолько велика, что, преврати ее в дрова, хватит растопить маяк, который осветит половину нашего моря. Но следующую фразу я говорю совершенно искренне:

— Я знаю.

Просто я это и правда знаю. Но было важно, чтобы он сказал это вслух. Повисает пауза, которую снова прерывает Давид уже более нейтральным, легким тоном:

— Нам, кажется, сюда. Как тебе?

Перед нами открывается вид на расположенное в конце улицы, утопающее в цветах белоснежное здание с ажурными коваными балконами.

— Это отель? Старинный, да? Очень красиво. И… погоди, это жасмин? Серьезно, цветет в сентябре, с ума сойти!

Давид разводит руками, дескать, все для меня, и это забавно.

— Посмотрим номера, пообедаем. Если понравится, переночуем. Не мучься виной, — переключается он на прежнюю тему, очевидно, крутит в голове детали. Интонации, правда, остаются легкими: — И, если позволишь, я поговорю с Ростиславом.

— Что ты ему скажешь? Что катаешься по Монако с его женой?

— Попрошу не обижать тебя.

— Он меня не обидит. Поверь, я взрослый человек, и сама в состоянии дать оценку своим поступкам, а также морально себя растерзать, когда заслужила. В этом плане Ростислав мне не конкурент.

— Знай: что бы ты ни сделала, ты будешь лучше меня.

Смеюсь и качаю головой.

— Давид — хороший человек, я ориентируюсь теперь на него.

Северянин паркует машину у отеля, поворачивается ко мне.

— Не хочу, чтобы ты себя ругала.

Прижимаю палец к губам и призываю к тишине. Давид, к счастью, замолкает. Его попытка смягчить ситуацию выходит по-мужски грубоватой, и, я бы сказала, — напротив, усугубляющей. Он старался. Просто в этой ситуации смягчить невозможно.

Этот грех — наш.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я могу так сидеть вечно, но он, увы, нет. Поэтому спустя мгновение тянется и прижимается губами к моему рту. Мой палец по-прежнему на месте, он между нами. Я закрываю глаза и улыбаюсь комичности ситуации. Нам будто по шестнадцать: он добивается меня в машине, а я делаю вид, что против поцелуев, хотя на самом деле пальцы уже леденеют от волнения. И никуда я не деваюсь. Была бы против — давно границы расставила.