— И это тоже знаешь? — прищурилась на рессу та.

— Знаю.

— Ладно. Тогда расскажем все про меня. Но сначала ты расскажи — про клушу эту. Живая она там?

— Не ругайся! — откликнулись сразу в несколько голосов.

— Ну это понятно, — усмехнувшись, оценила девчонка этакое единодушие. — Говорить-то будешь?

— Все нормально с ней, — не стала тянуть Фаэлин, по напряженным взглядам сообразив, что интересует вопрос всех. — Спит уже.

— Поговорили? — уточнила госпожа Шарот.

— Да.

— О мальчике?

— А вы как догадались? — вскинула глаза ресса.

— Догадалась вот. Так о нем?

— Да. Ее словно прорвало, только о Пепле и говорила. Считай, разом вывалила все, что не успела рассказать с приезда сюда, когда про него вообще не вспоминала.

— Плохое или хорошее? — уточнила пожилая леди.

— Разное. Вперемешку. То смеялась, то плакала.

— А вот это уже нехорошо, когда так качает…

— Госпожа Шарот, — остро глянула на нее ресса, — а вы ведь неплохо понимаете в вопросе. Специально разбирались?

— Разбиралась, да. Пришлось, знаешь ли, когда Шоргуа у меня мужа убили.

— Простите, — от такой откровенности Фаэлин немного растерялась.

— Не за что извиняться. Рада, что хоть кому-то мои запоздалые знания помогут. Сейчас соображу, с чего начать…

Соображала бабушка пару минут в полнейшей, чуть ли не благоговейной тишине, а потом начала:

— Значит, так… Если коротко и не углубляясь в детали, то, похоже, господин Олифауэлл никогда не был особо силен. Зато натаскали его очень хорошо. Очень. Причем с упором на один строго определенный прием, а все остальное — постольку-поскольку. Вот потому он к нему же и второе воздействие привязал — по привычке работал.

— То есть прежде всего моя дочь должна была стать убийцей?

— Да. Убить вас. Именно этому Олифауэлла и научили. С его невеликой силой вывязать подобное кружево и закрепить на спусковой крючок можно было лишь путем долгих упражнений. И после тесного контакта — девочка должна была утратить бдительность и подпустить его к себе очень близко. У нее сильная воля, сломать такую нахрапом не всякий Шоргуа сможет.

— Так, выходит, она и правда в него влюбилась? — Фэл смотрела очень пристально. — Раз позволила?

— Не обязательно прям до такой уж степени. Достаточно было просто довериться. А вот он… У него, похоже, с чувствами получилось серьезно, раз, наплевав на основную цель, он занялся решением личных вопросов — накрутил на то кружево еще и свое. То самое, что заставило девочку думать и помнить лишь о нем. Потому вместе оно не слишком стабильным и вышло. Как только Рин зацепила краешек и потянула — расплелось все. Да, девочка сильная. Но все-таки недостаточно, чтобы снять сразу два плетения. Не ресса она. И даже не полукровка. Ей сейчас именно оттого и плохо.

— Но смысл? — поморщился генерал, не любивший что-то не понимать. — Зачем вешать второе плетение, если после первого она должна была… погибнуть? Верность на том свете, что ли?

— Может, и не должна. — Бабушка задумчиво глянула поверх блюдечка. — Даже скорее всего не должна. Я думаю, что это вообще запасной вариант. На совсем уж крайний случай, если не сработает план с дискредитацией и отстранением вас от командования. Основной как раз тот — и надежнее, и тише. Без лишних скандалов, привлекающих внимание широкой публики.

— Но откуда тогда этот крючок, в смысле, эту команду мог знать унтер из заштатной приграничной крепости?

— А вот это уже вопрос…

— Не такой уж и сложный, — включилась в беседу Лаис. — Достаточно вспомнить того загадочного гостя, с которым Скири говорил возле нижнего входа. А? Который появился сразу, как над крепостью завис штабной дирижабль с вымпелом генерала.

— Что ж, будем ловить, — кивнул Сорвени, признавая ее правоту. — Завтра. Идея, похоже, здравая. А пока давайте с девчонкой все проясним. —

И развернулся прямо к Литси.

— Даже не надейся, что мы отвлечемся и про тебя забудем. Ясно?

Сначала господин Штанзи пытался тянуть время, неловко поправляя то подушку, то одеяло, то что-то на тумбочке рядом… Потом все же бестолково возиться перестал и позволил сделать это Фэл, заодно накрыв себя одеялом поплотней. Откинулся на изголовье, давая лампе возле кровати осветить уже заросший пегой щетиной подбородок, густую седину в коротком ежике волос, застарелый шрам на лежащей поверх одеяла руке, повязку на второй… И, вздохнув, заговорил. Наконец.