— Я не… — его челюсть уже не дрожала, а ходила ходуном, глаза вылазили из орбит, а пот срывался с трясущегося тела частой капелью — Я не…

— Тебе либо щедро заплатили… либо приказали.

— Мне… я…

— Да?

— Послушай… ты ошибаешься, амиго. Так сложилось, что… А-А-А-А-А! — он мелко затрясся как от удара электротоком, изогнувшись в проводах и глядя на вошедший ему в живот клинок навахи — А-А-А-А!

— Выпотрошу — пообещал я.

— Не было! У меня не было выбора! — он орал во всю силу глотки, но меня это мало беспокоило, учитывая наше местоположение — Не было! Я сам бы никогда! Никогда! Это же дети! Господи! Это же дети! А они в пепел! Но выбора не было! Он говорит — ты делаешь! Он дал мне на подготовку три дня… он сказал какой барак поджечь…

— Ты сам поджег?

— Нет! Нет! Я бы никогда!

— Кто поджигал?

— Ордитто! Ордитто Скамг и Тревор Ганкчи!

— Где они?

— Рыбы сожрали. Ордито придушил Тревора, а я перерезал глотку ему самому. Ну и к рыбам их — по приказу. Но я сделал это с радостью! Ты пойми… ты просто пойми — я ведь с тех пор бухаю каждый день! Они мне снятся — эти кричащие в огне дети! Снятся мне! Они сгорели вместе с моей проклятой навеки душой! Но что я мог поделать?!

— Отказаться? — предположил я.

— И сдохнуть?

— Как вариант — да — кивнул я — Ну или вспороть глотку тому, кто предложил в качестве отвлечения сжечь живьем детей. А потом убить тех, кто придет мстить за ублюдка. И продолжать убивать пока сам не сдохнешь. Как тебе такой вариант, герой пожарник сеньор Франко?

Он отвел глаза, а я, понимающе усмехнувшись, похлопал его лезвием навахи по щеке:

— А чего ты до сих пор жив, сеньор Франко? Есть законы заговора и по этим законам ты должен был отправиться кормить рыб следом за Ордитто и Тревором. А ты до сих пор живой, висишь тут хером вниз…

— Я… у меня родственники. Один прямо высоко. Он и… он и приказал.

Я понимающе кивнул и спросил главное:

— Кто? Кто отдал приказ? И прежде, чем ответить, вдумайся вот во что — солжешь, я пойму и отрежу от тебя огромный кусок. Или с ласковой осторожностью вспорю тебе живот, вытащу петли кишок и окуну их в вечно жадный до жратвы океан под тобой. И ты будешь смотреть как всякие там креветки, омары, рыба и прочие твари наслаждаются свежайшим икудзукури с говном… твою мать… опять я вспомнил то сраное рагу…

— Что? Я не… я не… я…

— Но главное, что ты должен понять — врать смысла нет… — я снова заглянул ему в глаза — Да и зачем тебе лгать, Франко? Вдумайся в это. Зачем? Ты все равно умрешь. Но либо ты солжешь и защитишь того, кто сделал тебя детоубийцей… либо назовешь его имя, чтобы он не остался безнаказанным. А я сделаю так, чтобы умирал он в муках.

Франко рассмеялся. Сквозь боль, страх и обреченность он все же смеялся, хотя эти клокочущие надрывные всхлипы мало походили на звуки веселья.

— Ты… ты его?

— Я его — подтвердил я спокойно.

— Я — мелкая рыбешка. А он… он высоко… Тебе не дотянуться, каброн! Ты сдохнешь пытаясь!

— Его имя?

— Я скажу тебе его имя, незнакомец с ножом и смертью в глазах — выдохнул Франко — Скажу, если пообещаешь влить в меня содержимое той бутылки, что была у меня в штанах. Она еще есть?

— Есть.

— Цела?

— Цела.

— Уговор?

— Да — кивнул я — А просить быстрой смерти не станешь?

Привязанный к потолку Франко медленно кивнул:

— Я хотел. Хотел попросить. Но потом заглянул к тебе в глаза… знаешь, будь у меня в руке пистолет и увидь я такие глаза… я бы выстрелил в каждый из них раз по десять… ты убийца. Ты палач…

— Верно.

— Я назову тебе имя. А потом ты дашь мне выпить всю бутылку… и делай со мной что хочешь. Думаю, нет смысла просить позаботиться о моем теле?

— Никакого. О тебе позаботится океан. Ему не привыкать глотать всякое дерьмо.

— Что ж… тоже неплохо — тяжело сглотнув, он посмотрел как я достаю из комка его одежду почти полную бутылку самогона, затем сделал большой глоток и, когда я забрал пойло, он тихо произнес нужное мне имя.

Я повторил услышанное. Он кивнул и добавил несколько предложений. Потом он начал жадно глотать самогон, вывернув голову вбок, сквозь кашель загоняя в себя атомной крепости пойло и не сводя взгляда остекленевших глаз с поблескивающей в свете уже тускнеющего фонаря навахи в моей руке…

Глава восьмая.

Собранный из рассохшихся потемневших досок навес давно бы развалился, но природа решила дать этому убогому творению еще один шанс, опутав его сетью колючих лиан. Под прижавшимся к стене низким узким навесом едва хватало места для крохотного кухонного очажка, квадратного стола, для горбатого повара и для длинной широкой доски, представляющей собой стол, за которым могло уместиться шестеро не самых крупных едоков. Но очень ранним утром, когда руинный город еще спал, тут не было никого кроме живущего здесь же повара, разбуженного мной чуть ранее и продолжающего дрыхнуть у края стойки пьянчуги, над чьим задубелом от солнца и грязи затылком огорченно витало несколько не могущих воткнуть хоботки комаров. В очень далекие времена, попади я в подобное заведение, назвал бы его ятаем и его владелец идеально вписывался в образ — худой, согбенный из-за постоянного нагибания над низким столом и очагом, с щелками вспухших веками глаз и навеки застывшей на губах тихой приветственной улыбкой, настолько въевшейся в его лицо, что вряд ли бы он смог ее прогнать даже на похоронах. Когда я пробудил его от зыбкого сна на крохотном табурете у стены, от без единого слова отлепил затылок от древней стены, поклонился, с треском распрямил старые колени, поприветствовал и спросил, чего я желаю. После бессонной ночи, проведенной за пытками и последующими долгими ныряниями, едва обсохнув и понимая, что впереди хер пойми какой рабочий день, ведь выходной уже закончился, я желал того самого единственно верного в текущей ситуации завтрака: огромную яичницу с мелко нарезанным острым перцем брошенную поверх миски с горой жареного риса, внутри которого сыщется хорошая доза мясного крошева с жирком. И чтобы все это приготовили прямо при мне, пока я медленно пью кружку крепчайшего ароматного кофе, беспощадно улучшенного медом, чтобы как можно скорее вбить в мое дрожащее от холода и усталости тела побольше калоража и кофеина. Старый азиат внимательно выслушал мои пожелания, поклонился и поставил на тлеющий очажок вряд ли когда-нибудь реально остывавший старый чайник, рядом умостив почерневший вок. О моей платежеспособности он справляться не стал — раз заглянул мне в глаза и безошибочно считал нужную ему информацию. Через несколько минут я уже баюкал в ладонях горячую кружку, а в зашипевший вок полетели куски слипшегося вареного риса.