Пользы дому Волка от этого никакого, а времени не хватает даже бессмертным.

— Это все твоя гордыня, господин советник Благого двора.

Тут Джаред понял, что льдистый туман уже спустился с гор, окутав реку и равнину, а он стоит, опершись о холодную зубчатую стену Черного замка, и вновь смотрит в ту сторону, куда уехал король. И что либо вновь заработал мыслеслов, либо он начал говорить вслух. Мысли советника редко предназначались для посторонних ушей, такое с ним случалось только тогда, когда он был совершенно уверен в своей безопасности.

И только один ши эту уверенность в него вливал.

— Что хотел Фарелл? — беззаботно спросил Алан, не дождавшись ответа.

— Наш небесный красавец жаждет нарисовать вполне определенную волчицу.

Джаред обернулся, окинул взглядом Алана и понял, что тот выглядит неожиданно взволнованно. Вряд ли это волнение было заметно кому-то, кроме Джареда, но оно несомненно присутствовало. Вернее, Алан был спокоен, а теперь взволновался.

Уверенность от начальника замковой стражи всегда расходилась будто сама собой, и Джаред сам не заметил, как начал успокаиваться, отстраняться мыслями от уехавшего Майлгуира. Был у него повод волноваться о Доме и поближе.

— Алан, скажи на милость, чем тебя тревожит, признаю, несколько затянувшийся визит Фарелла? Прочие небесные, насколько я успел заметить, тебя не интересуют вовсе.

— Небесные, как и прочие Дома, меня интересуют лишь с точки зрения вреда или пользы для дома Волка. Не мое это дело, уважаемый советник, но… какую именно волчицу жаждет изобразить этот тридесятый наследный принц?

— Это действительно не твое дело и даже не мое, а Майлгуира. Боюсь только, эта работа Фарелла станет для него последней.

Алан должен был насторожиться, так как все, относящееся к королю, имело первостепенное значение, но он неожиданно расслабился.

— Так что тебя беспокоит? — решил Джаред спросить напрямую.

— Мэй приезжает, возвращается ненадолго, впервые. Да ты знаешь, — Алан теперь выглядел ещё более непривычно: взволнованно-счастливым. — Я не видел его так давно!

— И? Боишься, что кто-то из небесных утянет его в свои голубые тучки? — пошутил Джаред, но Алан вздрогнул. — Что, правда боишься? С чего бы?

Алан молчал, собирался с мыслями или думал, стоит ли говорить о личном.

— Я боюсь иного. Не хочу, чтобы он оказался в центре ссоры, которая неизбежно случится, если Фарелл начнет вспоминать всех своих друзей юности, с которых он рисовал истинные полотна. В особенности подруг.

Советник постарался упорядочить этот ворох сведений, которые на него вывалил взбудораженный одновременно чем-то плохим и хорошим Алан.

— То есть ты хочешь сказать, если я тебя правильно понял: Фарелл писал картину, каким-то волчьим боком связанную с твоей нынешней семьей?

Одного укоризненного взгляда Алана хватило, чтобы Джаред устыдился: как можно было оговориться так глупо? Пусть близко к действительному положению вещей, но не в шатком положении Алана.

— Это я погорячился. Не со зла, случайно обмолвился.

Джаред заглянул в глубокие, темно-серые, почти черные глаза, поблескивающие в густых фиолетовых сумерках, и невольно подумал, что такая радужка, по слухам, была только у Джаретта Великолепного. Возможно, еще у кого-то из перворожденных, из которых, кроме Вогана, вроде бы никого и не осталось. Или осталось?..

Алан посветлел глазами, и морок пропал. Он особенно мягко улыбнулся, как всегда, когда думал о Дженнифер или Мэе. Своей почти жене и своем почти сыне.

— Да за что ты извиняешься? Я был бы счастлив, Джаред, окажись твои слова когда-нибудь правдой. Боюсь только, не доживу.

— Алан!

— Что «Алан»? Черный замок каменеет все больше. Отложим мои поползновения в сторону законного брака после сам знаешь чего.

Джаред вздохнул и выдохнул. Магия исчезает, замок мертвеет. Лишившись подпитки цитадели, Алан умрет. Или превратится в камень. Джаред долго крутил эту странную связь так и этак, но по всем дугам выходило, что снимется она только после падения Проклятия. И только теми, кто родился после. Детьми, которых почти нет.

— Опять стало хуже? — Джаред бессознательно перевел взгляд на пышный воротник рубашки Алана.

Там под несколькими слоями ткани прятался, изнурял и временами конвульсивно сжимался отвратительного вида черный ошейник, пьющий силы волка подобно пиявке, вытягивающий природное волшебство ши и ограничивающий свободу Алана. Начальник замковой стражи, почти всесильный в пределах стен цитадели, за этими же стенами начинал задыхаться и делать верные шаги к могиле.

— Не стоит упоминания, — Алан беспечно отмахнулся. — Я чувствую себя прекрасно. Просто кольнуло.