– А-а-а, господин пристав, а-а-а, за что?! Не виноватый я ни в чём, ни за что душа пропадает. А-а-а, господин пристав, не выгораживаю я никого!..

– И за что тебя прощать, если ты не виноватый ни в чём? – хмыкнул Григорий. – Али может после парочки ударов кнутом да повисев на дыбе, чего вспомнишь? Готов рассказать?

– А-а-а, господин пристав, а-а-а, всё готов, только не знамо, чего рассказать, не виноватый я…

– А расскажи-ка мне, откуда ты взял вот этот кошель да кисет, а потом вчера утром продал торговцу Милобуду?

– А-а-а… нашёл я их…

– Не понимает, – вдохнул Григорий. – Дай пару плетей освежить память. А если и дальше не поймёт да память не проснётся, железо кали. Ты, Остах, запомни. У нас даже немые тут говорят, и у самых пропойц вроде тебя улучшение памяти наступает. А самые отъявленные душегубы рыдают и грехи замолить хотят. Рассказывай, какого татя навёл на раба Божьего Трифиллия.

Палач, видя и похмельное состояние, и что мужичок не самого крепкого здоровья, приложил Остаха совсем легонько, чисто для видимости, но тому хватило, чтобы от страха потерять сознание. А когда привели в чувство, вылив пару вёдер ледяной воды с улицы, Остах взахлёб заскулил:

– Не виноватый я, не убивал, я не убива-а-ал. Я никого не наводил, я с татями не повяза-а-ан… Я это следом пошёл. Там к затону после кабака часто спускаются, хмельной дух смыть да голову прояснить. Да теряют часто разное, то кушак забудут, то ещё чего. Вот я и пошо-ё-ол. А там смотрю – лежит, ну, думаю, повезло, хорошо погулял. Пока он без чувства, я и взял. Я не дума-а-ал, что он умер, только не надо меня, не бейте…

– Значит так, мил человек. Не просто убили, а царёва человека убили, полусотника, да героя войны с еретиками и только с ленты. А потому давай, думай. Или ещё чего вспомнишь да мне подможешь – тогда челобитною по твоему делу подам от имени свояков Триффилия и только за кражу. А не вспомнишь – придётся тебя по «Слову и делу». Ну так как? Память освежить ещё раз?

– А-а-а, не нада-а-а! Там это, я издали смотрел, он там не один был. Я думал – второй сразу ушёл, а я как спустился, он и убежал. Не знаю, – снова заскулил Остах, – не знаю кто, не видел. Я могу показать, куда он убежал.

– Вот это дело. Давай, снимайте его и пошли, покажешь.

Григорий скривился. Вроде и радоваться надо: не подвела догадка. Не утоп, а утопили. Да вот не любил такие дела Григорий. Судя по словам Остаха, покойный спускался к воде с кем-то явно знакомым. Этот приятель его потом и убил. А кто из знакомых с ним мог быть в тот вечер? Только кто-то из друзей, с которыми в кабаке сидели. Если вспомнить рассказ кабатчика, что была у них ещё девка в ватаге – как бы не из-за этой Звениславы, даром что много лет прошло да замужем она давно. Старые обиды временами вот так и бьют ножом да в спину. Вот, скажем, Жирята наговорил из злобы – судя по рассказу кабатчика мастер на такое, у мужа ревность и взыграла. И как быть? По совести виноват тот, кто злобу раздувал да на друга наговаривал, а по царскому закону – кто удар наносил. Поэтому и не любил Григорий такие дела.

Пока с Остахом возились, пока в слободу и к заводи дошли, хмурый осенний день уже вошёл в силу и неприветливо глядел на землю. Вроде и до полудня ещё солнце не добрело, а мутные волны каких-то самых настоящих сумерек уже затопляли всю окрестность, выцветшую и полинявшую от ненастья. В воздухе пахло сыростью, дул ветер, с реки особенно промозглый и стылый, обнажённые ветки деревьев и кустов вокруг затона гудели уже совсем по-зимнему.

– Вот. Вон туды он побёг, – замахал Остах, указывая направление.

– Ну что, парни? – приказал Григорий. – Идём цепью, смотрим внимательно, не оставил ли чего тать на ветках и под кустами.

Им повезло, что неведомый тать явно не отличался храбростью, а Остах его спугнул прямо над телом. В панике убийца или сообщник убийцы ломанулся по склону наверх прямо через колючие кусты. И оставил в кустах на колючке клок от кафтана… Приметный клок хорошего сукна – такие кафтаны в речной слободе не каждый себе позволить сможет, да вдобавок с чернильным пятном!

– Ах ты Жирята, ах ты потрох с… – матюками обкладывал писаря Григорий долго, со смаком и от души. Дальше махнул двум парням: – Волоките этого козла вонючего обратно в поруб. А мы пойдём, навестим этого Жиряту.

Начали с места, где подозреваемый жил, тем более как раз уже были в речной слободе. Дом писаря оставил у Григория странное ощущение. Вроде и ладный, и добротный, а заметно – что разные люди занимались им как будто, один пришёл и чего-то поправил, другой пришёл и чего-то сделал. Вроде мужик домом владеет, а словно как вдовая баба других нанимает на мужские дела. Но главное, то ли сегодня у писаря был выходной, то ли шёл он на работу не шибко рано, но из печной трубы поднимался дымок.

Таиться не имело смысла, на улицах уже был народ, бабы шли с вёдрами к колодцу, речники по своим делам, от соседей выглядывали. Григорий ткнул пальцем в четверых – самых шустрых из своих людей и приказал:

– Давай с той стороны окружай подворье, чтобы не утёк, погань.

Сам вместе с тремя помощниками тихонько перемахнул через забор. Дальше по команде двое вынесли дверь, а Григорий вместе с дюжим поперёк себя шире напарником ворвался в избу и порога гаркнул:

– А ну, по делу царскому да волей пресветлой Ай-Кайзерин признавайся, куда дел…