– Так вкусные же. С капустой. И вообще, – усмехнувшись, ответил Григорий.

Откусил свежестыренный с лотка пирожок и улыбнулся осеннему, неяркому и прозрачному солнцу. Звенящий, неслышный голос Катьки между ушей терялся и плыл в этом шуме. Ехидный, слава богу, уже:

«И не стыдно, господин правоохранительный?»

– Попался – было бы стыдно, а так нет... – улыбнувшись снова, ответил ей Григорий.

Вернулся назад и купил у торговки заодно булку маковую, взял крепкого густо-рудого цвета чёрного чая в пиале. Степенно выпил, по обычаю – кинул две полушки на дно пиалы, украдкой подкинул туда и третью, улыбнулся, услышав тихий смешок меж ушей. Улыбнулся румяной чухонке за прилавком-тележкой, подумал, налил себе из самовара ещё. Прошёлся с пиалой в руках, потом встал возле торгового ряда, облокотившись спиной о дубовый прилавок. Пил чай, смотрел и слушал, навострив уши.

Чернокрылые галки хлопали крыльями, напротив, на церкви. Над синей маковкой зазвонили тягуче траурные колокола. Эхом долетел хриплый бас дьякона: «Болярину Морозову и прочим, что были с ним. Вечная па-амя-ять»… Из проулка вывернул, нещадно трясясь и скрипя, разукрашенный, яркий, расписанный фениксами возок – колымага, остановилась у белокаменных врат. Из неё вышла боярышня в рыжей шубе, степенно вышагивая, служанка вела её под руку. Боярышня, медленно пройдясь вдоль рядов, скрылась в церковных вратах. Григорий заметил рыжий лисий хвост у неё на плечах, огненно-рыжую, выпавшую из-под платка прядку. Кивнул сам себе, дунул в усы, улыбнулся. Прислушался вновь.

У соседнего прилавка за деревом слободские кумушки обсуждали дела... Та-а-ак, интересно. Не зря Катька сердито, по-кошачьи зафыркала. Григорий же подобрался и весь обратился во слух. Обсуждали кумушки как раз Катьку и его самого, господина пристава, сплетая узлы в истории воображением, цветистым и ярким.ю как узорные платки на плечах. Одна из них как раз увлечённо рассказывала…

«Как Григорий, только-только, якобы освободившийся из царёвой каторги на Лаллабыланги»...

Гришка нахмурился было, зато Катька ехидно захохотала призрачным голосом. Ну а разрумянившаяся то ли от лёгкого морозу, то ли от своих выдумок женщина даже явись пред ней призрак под ручку с Григорием, вообще бы ничего не заметила. Настолько увлечённо расписывала, подбирала и разукрашивала в рассказ детали, долженствующие если не убедить, то поразить «обчество» до глубины души. Детали получались цветистые, яркие, вроде статьи, по которой Григорий якобы на Лаллабыланги томился. Тяжёлой, но уважаемой в народе пятьдесят восемь с хвостом: «Кидание царёвых должностных лиц с колоколен и башен призывных». Собеседницы впечатлялись, Гришка тоже немножко загордился украдкой, довольно задрал в небо нос. Катька фыркнула, тихим звоном колокольчиков растёкся её голос прямо между ушей. Мигом сменившийся на набатный, давящий трезвон, когда кумушка продолжила свой рассказ, улыбаясь и сверкая глазами: «Про то, как вернувшийся из морозного Лаллабыланги Гришка нашёл полюбовницу в объятьях финского чёрного колдуна...»

На этом моменте, к чести зареченских – суровое: «Ты ври, да не завирайся», – прозвучало не от одной лишь Катьки. Собеседниц кумушки продолжение тоже не привело в восторг. Над прилавками полился буйный обмен репликами, который Григорий заслушал внимательно под коричнево-рыжий, тягучий чай и хруст румяной маковой булки. Дескать, Катерина-покойница, она была правильная и не из таковских. И даже Сеньку Дурова, целовальника и первого на слободе кобеля пару раз отоваривала при всём честном народе поленом.

– Было дело? – спросил Гришка чуть слышно.

В ответ услышал короткий вздох меж ушей.

Ну а рассказчица тем временем настаивала, дескать, финский колдун – он всем чернокнижникам чернокнижник и всем колдунам колдун. Может кому хошь глаза отвести и кем захошь прикинутся... Вот и прикинулся Гришкой так, что и не отличить стало, а когда настоящий Гришка обман увидел – в оборотня обратился, по слободам волком бегает, колдуна того ищет и как найдёт...

«Так земля на небесную ось налетит и конец света безуказно случится, – прокомментировал – ехидно, Григорию прямо между ушей – чуть успокоившийся призрачный голос. – Одного не могу понять. Откуда местные бабы Гомера читали?»

«Они ему в своё время и рассказывали», – также ехидно подумал в ответ Григорий. Потом резко, сказал Катьке:

– Погодь.

Сделал шаг вперёд, откашлялся, привлекая к себе внимание. Поймал взгляд охнувших при виде «героя-оборотня» кумушек. Дружелюбно, да самым что ни на есть волчьим образом ощерился и спросил:

– Простите, бабоньки, милые, великодушно. А почему колдун – финский? Я вот лично за яхудом лохматым бегал, искал...

Рассказчица охнула было, увидев Гришку. Потом оправилась, заговорила, сверкая алым, раскрасневшимися от накала страстей щеками:

– Пренепременно, финский, это я тебе, соколик, прямо скажу. Мой старый в ту ночь на затоне с самопалом сторожил – я ему поесть носила. Гляжу – туман плывёт на реке. Плотный, густой и против ветра идёт, по Суре-реке вверх поднимается. Не иначе как колдовской. Университетским ни в жисть такое не наколдовать, а финн на воде тебе и ветер, и бурю, и туман бесовский сложит запросто. Недаром их всех сослали да за Урал, указ ещё царь старый издал, старый, правильный.

И так далее и тому подобное – тут Григорий уже не слушал уже. Аккуратно, бочком выкрутился из толпы, свернул за угол, выдохнул. Услышал снова голос в ушах:

«Ну и драму тебе сочинили. Прямо Шекспир. Откуда только местные его читали?»

– Они и рассказывали, а он лишь записывал... – ответил Григорий машинально.

Потом обернулся, улыбнулся навстречу рыжей солнечной улыбки Варваре Колычевой. Тяжёлую боярскую шубу она скинула, оставшись в серой, с рыжим воротом, душегрее и кожанке. Ещё алые сапоги и вечные для бронемамонтовых полков шаровары. Платок на голове, концы переплетены с рыжими огненными волосами. Улыбнулась – осеннее солнце пробежало неярко у неё по лицу. Григорий улыбнулся ей в ответ. Потом улучил момент и вежливо, по обычаю поклонился: