Весь подобрался, замер, услышав скрип дерева под сапогом. На крыльце мелькнул неяркий свет обычного масляного фонаря, голос – Григорий узнал его. Тот самый старый, как из морёного дуба рубленный дядька, в прошлый визит сам приставу кланялся, но и заставил держать пайцзу наотлёт. Похоже, дядька был опытный – замер, чего-то услышав или просто почувствовал? Развернулся и начал осматриваться, внимательно шаря лучом фонаря по тёмным углам. Втянул воздух – угол дома пока прятал его в тени, но Григорий видел, как рука старика упала на рукоять кривой сабли. Лунная лампа щёлкнула и загорелась, её лучи выхватили неясную тень во дворе. И шевеление веток, словно кто-то пытается от испуга вылезти со двора через забор обратно. Старик ругнулся, перекрестившись, и опрометью бросился туда. Григорию оставалось сказать морене спасибо, донельзя она вовремя.

Дорога через первый этаж оказалась свободной. Ещё один рывок по балясинам, вверх. Галерея второго, боярского этажа. Здесь всё тихо, только витражное окно в кабинете Павла Колычева дрожит, мерцает странным радужным светом. Не утерпев, подобрался, заглянул одним глазом туда – в знакомом кабинете горел свет, боярич сидел за столом, то ли писал, то ли вычерчивал какую-то схему.

«И леший с ним», – подумал Григорий, залезая ещё на этаж наверх.

Вот мезонин, узкая девичья светлица под самой крышей, знакомое окошко, ставни с милыми фениксами. Дёрнул – само собой заперто, осторожно, тихо постучал. Раз и другой. Замер, на миг сомневаясь – собственная отвага показалась на миг нелепой и сумасшедшей дуростью. Наслушался ветра... а ведь Варвара уже давно спит. Но тут в глубине комнаты раздался еле слышный, но такой милый голос. И Григорий, не сомневаясь уже, выхватил из-за сапога нож, одним движением подцепил щеколду замка, откинул и залез внутрь.

Варвара уже явно собиралась ложиться спать, переоделась в ночную рубаху. Но она точно ждала его, верила – он придёт! Потому что задремала, сидя за столом, накинув на плечи платок для тепла и уронив голову на руки, а рядом оплыла догоревшая свеча. Григорий осторожно поцеловал девушку в висок. Ещё в полусне она радостно пробормотала:

– Всё-таки пришёл… – дальше проснулась, вскочила, упёрла руки в бока и попыталась было грозно продолжить: – Явился!..

Вышло так мило, что Григорий скинул холодный кафтан, чтобы уличным холодом не застудить, сгрёб милую в охапку, намотал прядь её волос на палец и прошептал прямо в ухо:

– Ага, явился. Больше нам никто не помешает, и я весь только твой.

Варвара попыталась высвободить свои волосы, но Григорий не дал, склонился, коснулся легонько её пока ещё сомкнутым губ... с нежной и мягкой настойчивостью они сводили его с ума. Платок сполз с плеч под ноги, а ладонь погладила девушку по рыжей гриве, скользнула ниже, бережно провела по лопаткам и замерла на пояснице. Варвара встряхнулась, по-кошачьи ловко – вывернулась из его рук. Но не отстранилась, качнувшись – сама его схватила за плечи. Притянула к себе. Лунный свет пробежал, вспыхнул на волосах огненной, рыжей короной, глаза сверкнули, став голубыми и, вдруг бездонными. «Эй, ты чего...» – хотел шепнуть было оторопевший Григорий – и не смог… Или не захотел? Да и поздно уже стало. Варвара крепко притянула его, прижала к себе. Держать вот так в руках любимую девушку, обнимая через тонкую ткань ночной рубахи пьянило не хуже доброго сурожского вина. И не понять, что первое полетело на пол – ночная рубашка Варвары или рубаха и штаны. И сколько оба стояли обнявшись, глядя друг другу в глаза. Григорий накрыл её губы своими, поцеловал, крепко, оторвавшись лишь на короткий, показавшийся вечностью миг. Поднял на руки, качая, бережно положил на кровать.

– Просто не останавливайся, – Варвара сказала очень тихо, её голос задрожал.

За окном орали холопы – бегали, ловили морену. Варвара с Гришкой не слышали их. Кроме друг друга – вообще ничего, даже если бы архангел Джабраил сейчас затрубил над миром в свой рог – здесь, в комнате на третьем этаже, спрятавшейся за резными фениксами его бы не услышали.

Некоторое время после всего оба лежали неподвижно, разгорячённые и полные приятной истомы. Григорий залюбовался, как девушка раскраснелась, её мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Вроде бы ещё недавно прохладная, сейчас комната казалась раскалённой и душной. Варвара чуть поёрзала головой, поудобнее остаться лежать головой у него на груди. И как-то мгновенно провалилась в сон, счастливо посапывая, уткнувшись в плечо. А Григорий лежал, обнимал и улыбался, сам не понимая чему, так было хорошо…

Сколько они так пролежали, кто считает? Затих шум во дворе, спряталась за облако луна. Внезапно к девушке пришёл другой сон, и нехороший. Варвара задрожала, что-то дикое, страшное её посетило, тело дрожало, губы шевелились, невнятно выкрикивая сквозь сон:

– Юлька, картинку дай... Картинку, быстро, во имя Единого. Нет... Стой, это же... Нарина, стой, рви танец, пожалуйста...

Григорий подобрался, повернулся, склоняясь над Варварой, по наитию легонько встряхнул её за плечо и поцеловал. Варвара проснулась, села на кровати дрожа. Cверкнули её глаза: жутко распахнутые, большие глаза, как на иконах в церкви – зрачок точно посреди, все видят насквозь и ничего в то же время.

– Что с тобой, солнце моё? – осторожно прошептал Григорий, сел рядом.

Обнял, до того страшно её била крупная дрожь. Варвара ойкнула, всем телом прижалась, уткнулась ему в грудь, замерла, отогреваясь.

– Прости, – встряхнувшись, сказала она наконец. – Просто старые дела. Старые, страшные... нет уже ничего из этого, быльём поросло.

Она проморгалась милым, забавным жестом, по-детски протёрла глаза. Легла головой на колени и посмотрела снизу вверх, улыбнулась – и Григорий улыбнулся в ответ, увидев, что глаза у неё оттаяли, став нормальными уже, человеческими.

– Прости, – тихо повторила она. – Помнишь знак лилии у убитой девочки на плече? Я уже видела такой... На линии, где-то... а не помню, сколько месяцев уже прошло... Дети, ни хрена не умеющие, ускоренный выпуск этой ихней долбанной школум адептус майор. Они так гордо отказались сдаться, мы ударили, не разобравшись, с маха. Их ученический щит треснул и разлетелся, как скорлупа. Осталась каша. Чёрная каша на последнем, очень белом снегу... И эта долбанная лилия поверх. Эх...

– Ну, не ты же их послала туда...