— Это ложь! — прокричал я во тьму, вскочив на ноги. — Ложь!

Мои слова эхом отразились от холодных галерей Каллендры.

— И вот перед нами последний из них, — невозмутимо продолжил Мерио. — Пес, который продал бы всех нас в рабство Шеру.

— Это неправда!

— Правда!

Я повернулся на новый голос, донесшийся из другого места. Это был генерал Сивицца.

— Они отослали меня в Мераи, чтобы увести моих волков, оставить город без защиты, а потом вернуться — со мной, с армиями Мераи и Шеру — и осадить его. Я не мог так поступить. Это шло вразрез с моей честью.

Зал заполнился ревом ужаса, и мой голос потонул в нем.

— Мортис! Мортис! Мортис!..

Стук посоха первого министра наконец пробился сквозь шум и призвал галереи к порядку. Я вообразил калларино, наслаждающегося пьесой, которую он сочинил и отрепетировал до совершенства, взирающего, как актеры по очереди выходят на сцену. Я вообразил, как он направляет актеров, манипулирует зрителями, заставляет музыку нарастать...

Это был поистине блистательный спектакль, потому что к Мерио присоединились другие.

Юный нумерари из нашего банка, шпионивший на калларино. Дрожащим голосом он описал тайные приходы и уходы моего отца и зловещие привычки нашего стилеттоторе Каззетты.

Гарагаццо встал и рассказал, как наши домочадцы втайне явились к нему, боясь за свои души, и во всем признались. Нет, он не может назвать имен, но эти благословенные люди видели, что мы замышляем, и готовы подтвердить истинность нашего заговора.

И наконец, был парл Мераи собственной персоной, который встал и заявил, что тоже попал в сеть к моему отцу, ко мне, запутался в наших опасных интригах и лишь в самом конце обнаружил, что мы хотели отдать Шеру не только Наволу, но и Мераи.

Толпа взревела, требуя правосудия.

— Теперь я убеждена! — прозвенел голос Фурии. — Они предатели! Их тайные сделки, их банки, их секреты! Они хотели нажиться на торговле более ужасной, чем даже торговля рабами. Делайте с ним что хотите. Снимите с него шкуру, как с собаки. Сожгите его, как нериса релиджиа.

Толпа принялась скандировать, требуя огня:

— Инферно! Инферно! Инферно!

— Пьеса близится к концу, — прошептал мне на ухо Джованни. — Осталось лишь мне сыграть свою роль.

Я едва расслышал его слова, потому что хор заполнил Каллендру, такой громкий, что, казалось, здание вот-вот содрогнется и рухнет от топота ног и призывов к моей смерти. Зал буквально кипел. Архиномо требовали моей крови.

Раздался голос Джованни:

— Архиномо да Навола! Великие имена! Услышьте меня! Давико ди Регулаи — такая же жертва, как и прочие! Вам нужна не его кровь!

Послышались недовольные возгласы и кошачьи вопли. Что-то влажное ударилось в перила рядом со мной, и я вздрогнул, но Джованни продолжал:

— У него есть право на защиту. Таков наш обычай! Я буду говорить!

— Тут некого защищать! — прокричал кто-то, и на нас обрушилась новая волна негодования, на этот раз с верхних галерей, где собрались вианомо. Верхние и нижние палаты Каллендры были против нас, однако Джованни не отступил.

— Я буду говорить — и меня услышат!

Его голос оказался неожиданно сильным — на моей памяти Джованни всегда был тихим. Судя по всему, толпа тоже удивилась, потому что крики стихли, сменившись злобным бормотанием.

Джованни продолжил:

— Те, кто знает Давико — а в этом зале немало таких, кто хорошо его знает, кто помнит его с младенчества, и многие из нас видели его с верной собакой Ленивкой и милым маленьким пони... — (Послышались понимающие смешки.) — Мы все видели его и знаем, что, в отличие от его отца, обладавшего умом острым, как рыбацкий нож, Давико... — Тут он умолк, и я догадался, что Джованни пожал плечами, сделал тот знаменитый наволанский жест, который передает весь смысл одни движением. — Будем честны, амичи, вианомо, архиномо. Наш Давико... Он не слишком умен.

Смех зазвучал громче.

Джованни поспешил развить успех:

— Ум нашего малыша Давико не создан для заговоров. Я сам играл с ним в карталедже — и ни разу не видел, чтобы он разыграл ловкую карту.

Снова волна смеха по всей Каллендре.

— Это было все равно что играть с ребенком, — сказал Джованни. — Играть в карталедже с недоумком.

Снова смех.

Джованни воодушевился, и его речь набрала силу:

— И потому я скажу еще раз: Давико ди Регулаи — такая же жертва интриг своего отца, как и все мы. Его преступление состоит не в том, что он плел козни, а лишь в том, что он родился архиномо ди Регулаи. Какие бы изменнические планы ни лелеял его отец, этот мальчик, сидящий перед нами, — не скрытая карта, а всего лишь принц шутов.