— Значит, оно уже написано?

— Едва ли вы смогли бы сами его написать.

Я поднес бумагу к носу и понюхал. Чернила тоже были уникальными — и тоже вызывали воспоминания. Долгие вечера, проведенные за написанием грязных анекдотов для Филиппо ди Баска в Торре-Амо. Дни, проведенные за вскрыванием восковых печатей и взрезанием конвертов. Исходивший оттуда запах этих самых чернил, обещавших сведения и слухи, отправленные нам несколько месяцев назад.

— Я думал, что мы будем вместе составлять письма, — сказал я.

— Так было проще, — ответил он.

Мерио говорил отрывисто, быть может стыдясь фарса, в котором мы оба участвовали. Теплый воздух коснулся моей щеки — анис и сладкий аромат чая, который он пил. Мерио был рядом, склонился надо мной, как в детстве. Лист забрали из моих пальцев. Мгновение спустя письмо легло на стол. Прямо передо мной, надо полагать.

— Вот, — сказал Мерио. — Это пойдет.

Далеко внизу гремели по камням мостовой телеги. Теплый ветерок, проникший в узкие банковские окна, принес с собой запах сухой навозной пыли. Судя по теплу, день был солнечный. Сколько юных дней я провел в сумраке банка, пока снаружи светило солнце?

— Когда закончим, я был бы рад прогулке, — сказал я.

— Не сомневаюсь, что вы были бы рады множеству вещей. Однако сейчас вы должны радоваться, что нужны калларино и что я объяснил ему Законы Леггуса. А потому не надо сердить его и заставлять ждать.

Теплая, сухая рука Мерио сомкнулась на моей кисти. Он направил ее — най, всю мою руку — так, чтобы она легла рядом с листом бумаги.

— Боитесь того, что с вами сделает калларино, если вы его подведете? — спросил я.

— Меньше тревожьтесь обо мне и больше о себе, Давико. Что было, то было. Ваша обида ничего не изменит.

Рядом со мной на столе что-то зашуршало. Пауза. Снова шуршание. Благодаря долгим часам, проведенным в скриптории, я знал, что сейчас будет. Теплая ладонь Мерио вновь сомкнулась на моей руке. Он повернул мое запястье. Вставил мне в пальцы тонкую шероховатую палочку. Перо. Судя по звуку, его уже обмакнули в чернила.

Рука Мерио вела мою, пока кончик пера не царапнул бумагу.

— Тут, — выдохнул Мерио. — Вот тут. Поставьте свою подпись.

Судя по его сдавленному голосу, он понимал, какой грех мы совершаем.

Вам известна история о человеке, который произносил слова — и изо рта сыпались золотые монеты? И о том, как жадные пленители растерзали его, искромсали ножами, пытаясь добраться до скрытого внутри богатства?

Банк устроен так же.

Вскройте его. Разрежьте на тысячу кусочков. И все равно не найдете источник золота.

По этой самой причине в некоторых странах к нашему ремеслу относились с подозрением: людям казалось, будто золото выплавляется и чеканится в наших хранилищах. У золота не было ни члена, ни влагалища, однако оно все равно множилось. Нумерари писали слова на бумаге — и в банке появлялось золото. Это было противоестественным. Почти магическим.

Если вы плохо разбираетесь в методах, обычаях и законах банка мерканта, вас может удивить, что, захватив банк, вы не станете обладателем всех его обязательств. Банки — странные создания. Не тут и не там. Не растут из земли, как дерево. Не стоят на вершине холма, как замок. Больше напоминают туман — трудно подстеречь, еще труднее поймать, невозможно контролировать. Или, быть может (не столь изящно, но по сути), представьте банк не одним существом, а тем, с чем любит сравнивать его безумный священник-изгой Магаре Малатеста: гнездом гадюк.

Представьте Банка Регулаи в виде клубка змей, которые сплетены и перепутаны, связаны друг с другом обещаниями. А теперь представьте, что хватаете самую крупную змею из этого клубка — длинную, толстую и жизненно важную. Назовем ее Девоначи ди Регулаи да Навола. Отрежьте ей голову, выпустите кровь и провозгласите победу.

И все же...

И все же многочисленные обязательства, которыми отец привязал себя ко всем остальным змеям в гнезде, содержались не в его теле. Они содержались в сплетениях. И потому можно отрубить самую крупную голову самой крупной змеи, но останется множество других голов — во множестве других стран, — и все эти маленькие головки не будет заботить, что крупной головы больше нет. На самом деле гибель главной змеи провоцирует не рост множества новых голов (как в мифе про гидру), а расплетание всего змеиного клубка; каждая банковская ветвь быстро ползет прочь, преследуя собственные интересы, и убийца банка остается с одной-единственной дохлой, гниющей змеей в руках, в то время как все прочие проскальзывают сквозь его скрюченные пальцы, унося свое золото.

Такова была главная проблема, с которой столкнулись калларино и его заговорщики: они убили главную змею и получили бумаги — но не обязательства.

Однако у них оставалась надежда получить остальное, если я выживу.

Как такое возможно?

Буду краток: дело в истории. Банка мерканта и его особенности уходят корнями в древние практики амонцев, поклонявшихся многим богам — и одному в особенности: Леггусу, одноглазому богу весов и мер.

Согласно легенде, Леггус научил Десметоноса пользоваться треугольниками, окружностями, арками и куполами, нарисовав их палкой в пыли, объяснив их божественные соотношения и показав путь к строительству купола, который укрывал храм Арго, то строение в Торре-Амо, чей купол, по слухам, был таким громадным, что закрыл собой небо и настолько рассердил Уруло, что тот поразил его молнией, не оставив ничего, кроме поваленных колонн.