Не прибегнул ли он к советам Мерио? Или, быть может, мерайца Делламона? Я сомневался, что все это придумал сам калларино. Он слишком глуп.

Однако это едва ли имело значение. Пьеса сыграна, и, как и предсказывал Джованни, в ней каждому из нас была отведена своя роль.

И теперь от меня осталась лишь оболочка. Все мои эмоции погасли. Печаль. Стыд. Даже гнев из-за предательства потух, превратился в уголь...

В мои мысли вторгся голос калларино, масленый, недобрый.

— Эта ваша клятва, — сказал он. — Должен ли я ей верить?

Я попытался очистить изнуренный разум.

— Я не понимаю, господин.

— Най?

К своему ужасу, я услышал, как он принялся вышагивать вокруг меня, размеренно и неторопливо.

— Ваш отец держал слово, — задумчиво произнес он. — Держал все свои обязательства.

Речь сочилась ядовитым удовольствием. Я пытался следить за движениями калларино, за его голосом и шагами.

— Этот человек знал обязательствам цену. — Шаги умолкли прямо за моей спиной. — Он их собирал, помните?

Волосы у меня на затылке встали дыбом.

— Да.

Внезапно он оказался рядом, его губы прижались к моему уху:

— Почему я должен верить дерьму на твоих щеках?

Я отпрянул.

— Я...

Я попытался различить, что происходит вокруг, понять, какую игру затеял калларино, однако моего слуха было недостаточно. Меня словно завернули в черный боррагезский бархат, приглушив весь мир, сделав его неразборчивым, но он оставался достаточно реальным, чтобы ужалить. Я не мог понять, откуда исходит угроза.

— Я...

— Он поклялся, — вмешался Джованни. — Этого достаточно, господин калларино. — Он поклялся. Все тому свидетели.

— Най! — Калларино топнул сапогом рядом со мной, заставив меня подпрыгнуть. — Этого недостаточно! Совсем недостаточно! Я по-прежнему чую коварные интриги Регулаи!

Я понял, что он играет на публику. Его голос был обращен не ко мне и не к Джованни, а к собравшимся. Меня захлестнуло ужасное предчувствие.

— Как мне обеспечить свободу моего города? — воскликнул калларино. — Я спрашиваю всех вас, как нам доверять этому псу, который уже пытался нас укусить? Нам нужны гарантии!

Похолодев, я вспомнил скандирующую толпу перед Каллендрой.

Мортис! Мортис! Мортис!..

— Най, друзья мои, — продолжал калларино. — Я знаю, о чем вы думаете. Не о смерти. Смерть не учит. Голова на пике ничему не учит, как напомнила нам прекрасная архиномо Фурия. Такое в его духе. — Он пнул меня. — В духе тех, кто вывешивает трупы в окнах палаццо. Но это ничему не учит. А я скажу всем вам: участь этого предателя должна стать уроком. Я вижу порезы на его щеках, но они заживут. Вижу грязь на его щеках, но она смоется. И со временем человек может забыть свои клятвы. Может счесть их старыми и ненужными. Этого не должно произойти. Этот человек не должен забыть. Мы позаботимся о том, чтобы никто не забыл! Никто в этой Каллендре! Никто в Наволе! Никто на всем Крючке! Все должны помнить до конца времен, что Регулаи больше нет. Грязь и шрамы мимолетны, но его клятва будет вечной. В этом я вам клянусь как калларино! Этот пес Регулаи будет служить Наволе. Сегодня мы сделаем его своим!

Я слышал протесты Джованни и ликование марионеток калларино. Руки схватили меня, солдаты в лязгающей броне заставили подняться на ноги. Звякнули железные кандалы на моих запястьях.

— Раздеть его! — приказал калларино.

Конечно, я сопротивлялся, но тщетно. Они рвали мою одежду, швыряя меня туда-сюда, взрезая швы. Рубашка лопнула на спине, я ощутил кожей холодный воздух. Брюки срезали с бедер, оцарапав ноги чем-то острым, и внезапно я остался нагим и дрожащим у всех на виду. Я инстинктивно съежился, прикрывая пах. Вокруг зашелестели голоса, и я почти обрадовался тому, что слеп и не вижу лиц. Не вижу лиц тех, кто видит меня.

— Смотрите на него! — провозгласил калларино. — Смотрите на этого предателя! Сейчас вы увидите, как мы исправим это коварное дитя Скуро. Смотрите, и пусть ни один наволанец не скажет, будто не знает, какая участь грозит тому, кто станет замышлять против нашего города. Шрамы заживут, грязь смоется, но его щеки никогда больше не станут чистыми. Заклеймить его! Пометить тремя-и-тремя!

Собравшиеся ахнули.

Может показаться странным, что архиномо были потрясены упоминанием трех-и-трех, хотя не возражали против требований обезглавить, повесить или четвертовать меня. Но в каждой стране и в каждом городе есть свои табу, и отдать архиномо в рабство... что ж, до этого не додумались даже самые злобные враги моего отца.

— Пометьте его хорошенько! Пометьте глубоко! Пусть урок Регулаи заставит всех трепетать!

Я попытался убежать, но, слепой и скованный, сразу споткнулся и с силой ударился о мрамор. Меня опять подняли. Сильные мужчины сыпали проклятьями, когда я с ними дрался. Они связали меня. А потом я почувствовал запах. Сернистый дым. Горящие угли. Я услышал скрип железа по мрамору и ощутил жар горящего передо мной огня. Вонь усилилась — вонь Скуро, характерная для мест, где держат рабов. Для мест, которых полно по всему миру.