Все снова расхохотались. Я чувствовал, как пылает от стыда мое лицо. Первый министр стукнул посохом, призывая собрание к порядку.

— Быть может, он и не участвовал в планировании, но он отнюдь не невинен, — сказал Гарагаццо, когда толпа утихла. — Он не противился. Он никому не рассказал, никого не предупредил. Значит, он участвовал в заговоре.

— Как инструмент — возможно, но не более того, — возразил Джованни.

— Как соучастник, — сказал генерал Сивицца. — Которого мы не можем просто отпустить.

Ропот вырос и вдруг умолк. Вскоре я понял почему: наконец заговорил калларино.

— Эти свидетели высказались, — произнес он подчеркнуто нейтральным тоном. — Есть ли другие, первый министр?

— Я свидетель, — откликнулся парл. — Он пришел ко мне по просьбе своего отца. Может, он и был пешкой, но его это устраивало.

— Я не говорю, что он невиновен, — парировал Джованни. — Я говорю, что он не представляет опасности. Уж конечно, в этом огромном зале найдется место для милосердия. Меры милосердия для того, кто оказался замешан в заговорах, которых не понимал. У меня есть кузен, который однажды оказался причастен к заговору против Регулаи, и должен сказать, что это отнюдь не то же самое, что быть главарем, а потому, пусть этот человек и отказался заступиться за моего кузена, я считаю, из милосердия мы должны различать того, кто следует, потому что слаб, и того, кто ведет, потому что силен. Я не говорю, что он невиновен, — завершил свою речь Джованни. — Но я прошу для него меру милосердия.

Вновь заговорил калларино:

— Что вы скажете? Заслуживает ли эта тварь милосердия? Или жалости? Обсудите это друг с другом.

Зазвучали голоса — Каллендра решала мою судьбу. Я услышал, как меня предлагают отпустить и как предлагают четвертовать. Я наклонился к Джованни.

— Должен признаться, мне не слишком понравилась твоя защита.

Джованни рассмеялся.

— Я защищаю тебя не перед Каллендрой, но перед Леггусом. Я говорил только правду и в этом могу поклясться. У Леггуса не возникнет сомнений в искренности моих слов. Ты всегда ужасно играл в карталедже.

— Будет забавно, если это меня спасет.

Прежде чем Джованни успел ответить, я услышал кашель калларино, извещавший о том, что обсуждение подошло к концу. Первый министр стукнул посохом:

— Давайте проголосуем.

Послышался стук, с которым архиномо усаживались на свои места.

— Кто за смерть? — спросил калларино.

Я услышал шорох, пронесшийся по всей Каллендре. Джованни втянул воздух.

— Все плохо? — спросил я.

— Мне жаль.

— А кто за милосердие? — спросил калларино.

Ни шороха, ни кашля. Тишина. Самая ужасная, что я когда-либо слышал.

Такова политика Наволы. Внезапно стало слишком опасным проявлять милосердие, хоть как-то связывать себя с моей семьей. Я подумал, не было ли это также частью плана калларино, попыткой выяснить, кто до сих пор нас поддерживает, выкурить добычу из логова.

Внезапно на меня навалилась чудовищная усталость. Надежды не было. Странно, что я вообще надеялся. В этом, как и во всем прочем, я проявил себя дураком. Фаты свидетельницы, я и был дураком.

— Итак, — произнес калларино, — согласно воле Каллендры этот человек приговаривается к смерти за государственную измену. По закону его обезглавят, а голову выставят перед Каллендрой на один месяц, конечности же отсекут от тела и раскидают, чтобы его не собрали псы Скуро.

И тут раздался протестующий крик.

— Вы все коровы и прачки! — Это кричала Фурия. — Он ничто! Пустое место! А вы — дети, шарахающиеся от теней! У него нет глаз! Взгляните на него! Он ничто!

— Таков закон... — начал было калларино.

— Э летиджи джустиа? Чи, сьете фескатоло кане!69 Таков свет Амо? Сделайте из него цепного пса, пусть живет и служит слепым предупреждением до конца своих дней. Пусть побирается на куадраццо, если на то пошло. Какая польза от очередной головы на палке?

Мерио заговорил масленым голосом:

— Если мне будет позволено, есть еще кое-что.

— И что же?

— Состояние Регулаи. Большая его часть находится за границами Наволы, в других ветвях, и подчиняется другим законам и традициям, однако все они подчиняются Леггус мерканта. Оставив в живых последнего наследника, мы сможем получить состояние Банка Регулаи. Его можно употребить нам на пользу — чтобы оплатить армию, воздвигнуть памятник нашей независимости, накормить голодных. Если последний Регулаи согласится вернуть свое состояние в Наволу, быть может, этого будет достаточно для некоторого милосердия. Как их нумерари я говорю вам, что колоссальные суммы лежат в хранилищах и на счетах ветвей банка, которые раскиданы по всему Крючку, на том берегу Лазури и за хребтами Чьелофриго.

Внезапно спектакль обрел смысл.

— Вот их скрытая карта, — шепнул я Джованни. — Вот для чего вы все выступаете. Чтобы сделать из меня марионетку иного рода.

— Похоже на то, — прошептал в ответ Джованни. — Они хотят заполучить твои деньги и пытаются использовать для этого власть объединенной Каллендры.

— Что скажете, Давико ди Регулаи? — спросил калларино. — Принесете ли еще раз клятву своему городу? Заплатите ли выкуп за свою жизнь? Сделаете ли то, чего мы требуем?

Я не ответил. Не знал, что ответить. Это было все, что составляло мою семью. Труды моего отца, деда, прадеда — их всех. И таково будет мое наследие? Дейамо Добрый, Дестино Бык, Девоначи Хитроумный — и Давико Слабый, который приложился щекой к сапогу калларино и покорился, как пес.