— Их почти нет. Вот почему Девоначи ему потакал. Филиппо — сам по себе власть. Связи с Хуром и князьями, торговля, дискреционные депозиты — все это в его руках. В этом смысле мы младший партнер, а не старший.

— Девоначи был идиотом!

Я подавил смешок. Было так приятно слышать бессилие в голосе калларино. Слышать, как он ярится из-за того, до чего не может дотянуться и чем не может управлять. И знать, что именно Филиппо, этот грубый, умный человек, дурачится и пляшет вне досягаемости негодяя.

«Птичке наплевать. Насрала и опять давай летать».

Воистину.

Мерио и калларино продолжали бессмысленный спор, а дерьмо Филиппо сыпалось на них градом.

Неожиданно в комнате воцарилась тишина.

— Что это? — выдохнул калларино.

Сперва я подумал, что мои мысли отразились на лице, ведь я плохо владел фаччиоскуро, но затем Мерио прошептал:

— Говорят, между ними есть какая-то связь.

Внезапно я понял, о чем они говорят. Драконий глаз. Древнее ископаемое по-прежнему лежало на столе отца, как и при его жизни. И теперь глаз проснулся. Я чувствовал его. Чувствовал теплую пульсацию и, сам того не осознавая, повернулся к нему, как цветок поворачивается к солнцу, купаясь в его сиянии.

Казалось, тепло струилось из него, окутывало меня. Я смеялся над калларино, и дракон тоже смеялся. Он смеялся над глупым миром людей. Смеялся над нами, смеялся вместе со мной. Фаты свидетельницы, я чувствовал его присутствие, чувствовал пульсацию жизни, мрачное удовольствие от жалких обид калларино. Мы были одним целым, наслаждались чужими страданиями, и в темноте своего разума я видел драконий глаз.

Конечно, в действительности я ничего не видел, потому что был слеп.

И все же.

И все же мне казалось, будто вижу. Вижу, как он лежит на резном столе, изготовленном моими предками, покрытом хвалами Леггусу и изображениями фат и фавнов, золотых монет и драгоценных камней, торговцев, счётов и весов. Глаз был передо мной, дивное ископаемое с длинными тяжами глазных нервов, острых и блестящих; свет внутри него был живым, кошачий зрачок словно подмигивал мне из-под лоснящейся мутной поверхности...

На меня обрушился удар. Лицо вспыхнуло болью, причиненной рукой калларино.

— Прекрати!

Я с криком упал назад, щека горела. Последовал еще один удар.

— Я сказал, прекрати!

Я понял, что, сам того не сознавая, потянулся к глазу.

Я корчился на ковре, пытаясь закрыться от града пинков. Калларино не унимался. Драконий глаз исчез из моего сознания. Его словно накрыли черным боррагезским бархатом, погасив свет, заблокировав тепло, задув жизнь. Я пытался снова отыскать его, снова прикоснуться к огромному, могучему созданию, но оно исчезло, как будто его никогда и не было.

Казалось безумным даже вообразить, что оно существовало.

Сапог врезался мне в ребра. Я отпрянул и захныкал. Ужасно, когда тебя бьют, а ты даже не видишь, откуда прилетит удар.

Калларино стоял надо мной, тяжело дыша.

— Что это было? — растерянно спросил он. — Что здесь произошло?

Мерио задумчиво цыкнул зубом.

— Однажды Каззетта сказал, что у мальчишки связь с этой тварью. Что он каким-то образом пробудил ее душу. Каззетта говорил, что видел, как глаз заворожил мальчика. Он хотел, чтобы Девоначи от него избавился, но тот отказался.

— Суеверие?

— Най, Каззетта не был суеверным.

— Мне это не нравится, — заявил калларино. — Отведи его в башню. Больше он сюда не войдет.

— Вы сами велели его привести, — заметил Мерио.

— Уведи! — выкрикнул калларино и глубоко вздохнул, пытаясь обуздать эмоции. — Пусть приносит пользу. Пусть снова напишет в Торре-Амо. И подчинит Филиппо ди Баска нашей воле.

— Ничего не выйдет, — прошептал я.

Калларино присел рядом со мной.

— В твоих интересах, чтобы вышло, Давико.

И потому меня заперли в башне, и я диктовал письмо за письмом в Торре-Амо, умоляя Филиппо закрыть банковскую ветвь и вернуть мне золото, принадлежавшее моей семье.

Я приказывал, требовал и просил, как делал с другими ветвями — которые подчинились мне, одна за другой, и золото моей семьи перетекло в Наволу.

Шеру. Ваз. Чат. Все они подчинились.

Но не Филиппо.

Не Торре-Амо.

Филиппо игнорировал мои письма.

Вновь и вновь я диктовал Мерио — и наконец в ответ на мои многочисленные мольбы мы получили от Филиппо новый стишок: