— Мерио сказал, что я смогу вести жизнь абакасси, если буду выполнять ваши приказы.

— Неужели?

— Он сказал, что вам неинтересно меня мучить.

Калларино фыркнул:

— Он солгал.

Я так и думал, но оставалась слабая надежда. Когда мы зависим от милости других людей, уподобляемся собакам, всегда надеясь, что при следующей встрече нас не ударят.

— Тогда почему вы меня не убьете?

— Мне приятно смотреть на Регулаи, живущего в грязи. Роющегося в отбросах, точно свинья.

— Значит, вы хорошо обращались со мной, лишь пока я был вам полезен.

— Ты удивлен?

— Мы никогда так с вами не обращались. Мой отец вас не унижал.

— Ты слепее, чем я думал, Давико.

Ступни калларино мягко шаркнули. Я следил за движениями, пытаясь определить, где его ноги. Мне не нравилось, что он умолк. Он расхаживал перед решеткой с мягким, бархатистым звуком. Туда-сюда. Туда-сюда. Волосы у меня на затылке встали дыбом.

— Мы никогда...

— Каждый день, пока он был жив, я жрал его дерьмо.

Вздрогнув, я отполз подальше от решетки.

— Жрал дерьмо! Жрал дерьмо! Жрал дерьмо!

Его слова обрушивались на меня, гулко отскакивали эхом от каменных стен, кружили. Я скорчился в центре этого яростного урагана.

— Я жрал дерьмо — и улыбался Девоначи ди Регулаи!

Влажный звук со стороны лохани стал единственным предупреждением. Что-то врезалось в стену рядом со мной, легкое и твердое. Куриная кость? Я пригнулся, съежился, закрыл руками голову.

— Мы...

— Я жрал дерьмо!

Что-то тяжелое ударило в плечо. Я вскрикнул от боли, а рука онемела.

— Я тут ни при чем! — Я попытался укрыться, не зная, откуда прилетит следующий снаряд. Что еще может швырнуть калларино? — Я ничего такого не делал.

— Его кровь! Его потомство! Его семя!

Что влажное и мерзкое плеснуло мне в ухо.

— Он заставлял меня улыбаться и кормил дерьмом! Но теперь ты мой сфаччито фескато, и ты за все заплатишь, пес!

Я не сомневался, что он сейчас ворвется в камеру и убьет меня.

Ужасно быть жертвой такой ярости, и все же — знаю, вы сочтете это странным — в то мгновение, съежившись и прикрывшись руками, слепой и уязвимый, я увидел — как не мог видеть, когда имел глаза, — что калларино сидит в клетке, такой же темной и стылой, как моя.

Несмотря на свои победы, он жил не радостями настоящего, но обидами прошлого. Борсини Амофорце Корсо жил, скованный воспоминаниями о том, как подчинялся моему отцу. Его преследовали призраки.

И, увидев это, я также понял, что он слаб.

Я считал его могущественным. Считал опасным — и он, безусловно, был опасен, — однако в те мгновения я осознал, что этот беснующийся человек не властен над самим собой, не властен над ненавистью к отцу и ко мне и что он не в силах оставить позади прошлое, над которым одержал победу. Этот человек заполучил Палаццо Регулаи. Убил всю мою семью. Захватил все наши земли, склады, виноградники и деньги.

Он правит Наволой.

И по-прежнему чувствует хватку моего отца на своей шее.

На мгновение я испытал жалость и даже нечто вроде холодной радости, сознавая, что эта память не отпустит его и что даже я — несмотря на мое ужасное состояние — имею над ним некую власть.

Но это было слабым утешением, которое вскоре погасло в оцепенелости подземелья.

Перед болью мы все — псы. Мы все делим одно плетение — и все воем, когда умираем.

Слова императора Виттиуса,

записанные историком Лиисом из Хуса накануне допроса

Глава 54

Моя клетка была пять шагов в ширину и пять в длину. Пальцы поведали мне, что стены сложены из скрепленных известковым раствором грубых плоских камней с острыми краями и выступающими углами. Возможно, эти камни были даже старше катакомб и фундаментов, оставшихся от амонцев. Одну стену заменяли ржавые толстые железные прутья, в которые была вделана простая дверца. Если стоять выпрямившись, спиной к решетке, журчала та стена, что слева. Ее покрывали мох и скользкие водоросли. Вода стекала по ней в желоб, проходивший через центр моей камеры и такой мелкий, что я не сразу понял, что это именно желоб. У противоположной стены вода собиралась в лужицу. Должно быть, дальше она сочилась по трещинкам в камне, потому что ее уровень не повышался.