После этого ко мне очень долго никто не приходил.

В конце концов другой слуга принес еду, сопровождаемый стражником.

— Где Акба? — спросил я.

Они молча вывалили еду в лохань и ушли.

Наверное, Акба умер. Наверное, в его рану попала инфекция. Наверное, я проткнул ему кишки, и его брюхо наполнилось дерьмом. Эта мысль мне понравилась. Возможно, последний удар был достаточно сильным. Возможно. Однако я остался один в темноте — без ложки и без новостей. Я пытался расшатать камни пальцами, но обломал ногти, прежде чем высвободил маленький кусочек цемента.

Время шло. Оно начало сплетаться и расплетаться, подобно темным косам в волосах Челии. Акба вернулся, шипящий, злобный и прискорбно живой, чтобы плевать в кухонные объедки, которые приносил для меня. Чтобы давать или не давать мне пищу по своему усмотрению.

Живущий в кромешном мраке, утративший чувство времени, я вновь превратился в зверя. Най. Даже не в зверя — быть может, в таракана. Я стал экзоментиссимо. Стал одним целым не с плетением Вирги, а с легионами Скуро. Порождением грязи и чумы. Я был созданием тьмы, как слепые голокожие крысы, что обитают в канализации и глубоких шахтах. Мои уши вставали торчком при любом новом звуке. Когда вдалеке гремели цепи или двери, я замирал. При первых запахах пищи, задолго до того, как ее сваливали в лохань, мой рот наполнялся слюной.

В таком крысином состоянии я часто слушал своих братьев и сестер, их писк и драки, стук крошечных когтей по камню, шныряние по моей клетке. Не раз я просыпался и обнаруживал, что они жуют мои уши, но я с легкостью ловил их и ел, поэтому они научились уважать меня. Я воображал себя их другом. Я научился распознавать их по скребущим шажкам. Некоторым даже дал имена. Существа, прежде неразличимые, стали моими сокамерниками. Долче, крыса без хвоста. Спера, крыса с рваными ушами.

Толстая и медлительная крыса, которая однажды подошла слишком близко и была съедена мною.

Эту я звал Гарагаццо.

Не знаю, сколько времени я прожил как животное, но в конечном итоге словно очнулся ото сна. И обнаружил себя трясущимся на полу, мечущимся от лихорадки и напуганным тем, во что превратился.

Я не уверен, воображал ли себя зверем во время болезни — или это произошло на самом деле. Некоторое время я цеплялся за вернувшееся самосознание, но потом вновь ускользнул, экзоментиссимо.

Так продолжалось достаточно долго, мой разум то выходил на поверхность, то исчезал, подобно скалам и мелям Наволанской гавани. Появлялся во время отлива, скрывался во время прилива. Терялся и вновь бывал обретен.

Я испытал потрясение и ужас, когда по тоннелю эхом разнесся топот сапог. Много людей — и не пахнет пищей. Только кожей. И сталью.

Я почувствовал запах стали.

Я отполз назад, пытаясь закрыться от зловонных дымных факелов, чей жар обжигал мою изъязвленную кожу. Люди в сапогах остановились перед решеткой. Животный инстинкт подсказывал мне, что это конец. Я больше не нужен калларино. Даже мое унижение больше не радует его.

Загремели цепи. Дверь со скрипом открылась. В клетку вошел человек, его едва не вырвало, и он отступил. Заговорил приглушенным голосом, словно прикрыв рот тканью.

— Вымойте его, — потребовал человек. — Он нужен калларино чистым.

При этих словах я оживился, вспомнив баню палаццо. Вспомнив тепло, пар огромных ванн, плитку, запах мыла. Двух девушек... их имена... У них были имена... Девушки были добры ко мне...

Меня окатили ледяной водой. Заорав, я отпрянул, но новые ведра холодной воды низверглись на меня. Я скорчился в углу, дрожа, не в состоянии даже говорить, а меня все обливали и обливали.

— Раздевайся.

Я попытался понять слова, но в них не было смысла.

— Он лишился ума?

— Кто знает?

— Раздевайся! — повторил первый человек. — Снимай одежду!

Моя кожа. Он хочет, чтобы я сбросил кожу. Я без особого толка подергал за мокрую ткань, прилипшую ко мне, загрубевшую от грязи и дерьма. Постепенно я снимал с себя эти защитные слои, морщась, когда моя кожа — най, моя одежда — отрывалась от плоти.

— Ну и вид!

— Эти язвы не скроешь.

— Не важно. Берите его.

И они вытащили меня из клетки и подняли по лестнице, почти волоком, потому что я был слишком слаб. А потом воздух потеплел. А потом я оказался в бане, погруженный в теплую воду, но не перестал дрожать. Руки ласкали мое тело — мягкие, нежные руки.

— Тише, — сказала девушка. — Успокойся, тише.

Она все повторяла эти слова:

— Тише. Тише.

Я понял, что всхлипываю.

В этот раз Ане и Айе пришлось потрудиться, чтобы я выглядел прилично. Они щелкали языками, глядя на мои язвы, на дряблую кожу, на грязные волосы и бороду. На кости, выпиравшие под кожей, словной ребра иссохшей мертвой коровы.

— Сколько?.. — прохрипел я, когда мои губы наконец вспомнили, как произносить слова. — Сколько прошло времени?

— Год, — ответила Ана, занимаясь моими язвами. — Еще один год.