— Это вы? Максим, откуда вы звоните? Говорите громче…

— Из… Звоню из преисподней, — я сделал паузу. — В общем, здесь неплохо — музыка, толпа и…

— Мы с Гунаром читали газеты… Не знаем, что и думать…

Моя пьяная голова хоть и была в дурмане, но на эту подачу не отреагировала.

— Как там у вас насчет ремней безопасности? — вместо ответа спросил я.

— Пока без изменений… Мы стараемся не выходить из дому. Я все женские заботы свалила на Гунара, но ему скоро в рейс…

— В какой еще рейс? Все рейсы пока по боку… Мне кажется… — мой язык безнадежно заплетался, и не потому, что я был пьян, нет, я разом протрезвел, а потому, что хотелось говорить не о том. Мне хотелось сказать ей все. Но я не мог подобрать слов. — Я еще позвоню. Гунару привет и скажите, что у меня все о'кей.

— Максим, подождите, он, кажется, уже возвращается из магазина.

— Не надо, я потом…

Я бросил на рычаг трубку и уперся лбом в прохладный автомат. Я бил по нему кулаком, не ощущая ни боли, ни стыда.

Освежающий ветерок на улице заставил поднять голову. Так и есть — —благоухала вся в цветах старая липа. Я сильно, как Гунар сигаретой, затянулся, и, пьянея уже только от ее аромата, снова направился в сторону улицы Йомас.

Я шел по тенистой аллее и думал о Велте. Что со мной сталось? Как могло это пробиться туда, куда всему постороннему вход заказан?

Возле бывшей гостиницы «Юрмала» позировала грудастая деваха, и я сделал было попытку ее снять. Но эта стерва, видно, охотилась только за иностранцами — начисто меня проигнорировала. Возле интим-клуба «Фламинго» девочек было больше: сгруппировавшись за белыми столиками, они пили кофе с деловым и одновременно непринужденным видом. При этом они так и стреляли по сторонам своими остренькими глазками.

Я зашел в кафе, вернулся с бутылкой «Наполеона» и водрузил ее на столик, за которым сидели эти намалеванные «ночные бабочки». Они встрепенулись и моментально притащили мне стул. Я так и плюхнулся на него с маху.

— Какое событие будем отмечать? — весело спросила та, что находилась справа от меня, с полными, ярко накрашенными губами.

Я взглянул на нее и увидел глаза — пустые и бездушные, и подумал, что мой винчестер более эмоционален, чем эти прости-господи.

Со стороны кафе «Йомас» снова послышалась музыка — оркестрик играл «Таганку» — «Все ночи, полные огня…» Совершенно интуитивно я повернул голову в сторону и увидел то, чего бы никогда видеть не хотел.

Из дверей парикмахерской выходил Шашлык, а с ним тот, что с родимым пятном, и еще один двухметрового роста верзила. Возможно, это и был Носорог, о котором говорила Велта. На харе Шашлыка еще отчетливо виднелись следы от моей монтировки. Наши взгляды встретились, значит, подумал я, интервью с ними не миновать. Я даже не попытался ни встать со стула, ни изменить позу: я смотрел Шашлыку в переносицу, словно брал в перекрестье прицела. Он отвел взгляд, продолжая вышагивать в мою сторону, что-то говоря Родимчику. Они начали брать меня в клещи. Шашлык отшвырнул одну из девиц, а за нею и всех остальных как ветром сдуло.

Не говоря ни слова, они уселись за стол. От них разило парикмахерской, но эти ароматы трансформировались для меня в совершенно иные: казалось, смердит болотная жижа с разложившимися в ней трупами.

— Если не возражаешь, Стрелок, сейчас съездим в одно местечко, — тихо, но с откровенной угрозой сказал Шашлык. Он положил свою мясистую ладонь мне на предплечье и сжал пальцы. — Давай наручники, — не поворачивая головы, сказал он Родимчику.

Родимчик, похлопав себя по карманам, с досадой воскликнул:

— Эй, Вол, сбегай за браслетами, они у меня в бардачке остались.

Значит, это был не Носорог, впрочем, в тот момент это не имело ни малейшего значения. Я попал впросак, влип, и это было так же очевидно, как и то, что оркестрик продолжал наяривать блатные мотивчики.

Но прежде чем тот здоровяк успел скрыться за углом, мой большой палец внезапным тычком почти по вторую фалангу вонзился в глазницу Шашлыка. Тот взвыл так, как, наверное, не воет ментовская машина, отправляющаяся на место убийства. Должно быть, боль была невыносимой: присев на корточки, он стонал, держась своими пальцами-сардельками за голову. Но и я тут же поплатился: Родимчик щечкой ботинка достал меня по затылку, да так, что я клюнул носом в белый столик. Однако все это уже было мелочью. Мои руки, казалось, действовали в каком-то автоматическом режиме. Я подхватил со стола непочатую бутылку «Наполеона» и, как кувалду, послал ее в лицо этого кареглазого красавчика.

Из-за угла появился Вол, но это уже был недобор. Пока Родимчик умывался кровью, я в крутом развороте нанес ему еще один, мой коронный, удар — в пах. Кто-то за соседними столиками вслух подумал о полиции. А я подумал о несущемся на меня двухметровом детине. Я метнул взгляд на его правую руку и заметил зажатое в кулаке «очко» наручников.

Встречи с Волом ждать я не стал и, бросив ему под ноги стул, рванул с места происшествия. Я бежал по улице Яунас, потом по Юрас и только возле кортов перешел на бег трусцой. Я был теперь трезв как стеклышко, хотя спринт после водки выше моих возможностей…

Возвращаясь в свою берлогу, я думал — куда они хотели меня отвезти? В лес, в район Бабите, где часто находят трупы молодых парней с простреленным затылком?

Хотелось есть, но в кафе я не пошел, а довольствовался тем, что оставалось в холодильнике. Жуя сырокопченую колбасу и запивая ее пивом, я на мгновение вновь почувствовал полноту жизни. Она, наверное, только и дает о себе знать на грани жизни и смерти.

Через полчаса я снова был в своей привычной форме и, взяв в руки карту Риги, стал составлять вечерний план. Инцидент у «Фламинго» так меня взбодрил, что хотелось устроить по этому поводу небольшой фейерверк в честь Заварзина. На набережной, где стоят его автоцистерны с бензином.