— Проверки? — подсказал Голдобов нетерпеливо, уже держась за ручку двери, ведущей в кабинет Первого.

— Нет, я уже все проверил... В общем-то, факты подтвердились, да и Иван Иванович их не отрицает... Он одобрил мои намерения. Речь идет о согласовании формулировок, выводов, если позволите так выразиться...

— Боже, какой дурак! — простонал про себя Голдобов. — Похоже, в газеты идут люди, которых до этого успели выгнать из десятка контор. И, не желая отказать себе в удовольствии, он спросил:

— Скажите, вы до газеты работали где-нибудь?

— О! — Фырнин махнул ладошкой. — В десятке контор! И отовсюду выгнали!

— Что так? — вежливо удивился Голдобов. Будь он менее самоуверенным, мог бы сообразить, что человека, изгнанного из многих учреждений, надо особенно опасаться. Уж если изгоняли, значит находили в нем что-то неприемлемое, значит, почему-то не уживался. Но Голдобову было не до столь сложных рассуждений. Слишком многое свалилось на него последнее время, чтобы он мог позволить себе проявлять опасливость и неуверенность. Этот небольшой разговор лишь убедил его в собственном превосходстве, утвердил в правильности принятого решения.

— Подождите меня, если есть время... Мы могли бы вместе пообедать, — предложил он.

— Конечно, я подожду, тем более, что мне нужно еще позвонить... Если вы не возражаете, — он повернулся к секретарше, а Голдобов, воспользовавшись паузой, прошел в кабинет.

Сысцов не поднялся ему навстречу, не взглянул, не улыбнулся. Он разговаривал по телефону, глядя в окно, и лицо его, освещенное белесым небом, казалось бледным и более чем всегда морщинистым. Голдобов, потоптавшись у стола, неловко сел, положив папку на приставной столик.

— Хорошо, — сказал Сысцов. — Позвоните утром. Вас соединят. Я предупрежу. Надеюсь, что к тому времени будут новости, — он положил трубку, так и не взглянув на Голдобова. — Слушаю вас.

Такое начало не предвещало ничего хорошего. Но Голдобов знал и то, что Первый поддается влиянию, разговоры с ним получались даже при таком вот начале.

— Я только что в дверях столкнулся с журналистом, этим... газетчиком... — он замолчал, ожидая, что Сысцов подхватит его слова и сам расскажет о состоявшейся беседе, но тот невозмутимо молчал, глядя Голдобову в глаза. И тому ничего не оставалось, как продолжить. — Что-то он не показался мне слишком уж...

— Говорите, я слушаю.

— Как бы он не напутал... Только что похвастался — его выгнали из десятка контор.

— Из журнала его пока не выгнали. И не собираются. Я только что разговаривал с заместителем главного редактора. Человек, с которым вы столкнулись в дверях и который вызвал у вас столь пренебрежительное отношение... пользуется у них полным доверием. Они напечатают все, что он напишет.

— Значит, надо позаботиться, чтобы написанное выглядело достаточно пристойно... Мы договорились вместе пообедать. Обычно хорошая пища на таких людей действует..

— Ну? Как она на них действует? Очень даже интересно, — Сысцов усмехнулся, показав белоснежные, отлично сработанные зубы.

— Хорошо действует. Они начинают понимать свое место в жизни, Иван Иванович.

— Ценное наблюдение. — Сысцов побарабанил пальцами по столу, посмотрел в окно, полистал бумаги, лежавшие перед ним. Голдобов увидел, что это листки из школьной тетради, причем, скорее всего, копии, сделанные на ксероксе. — Некоторое время тому назад, Илья Матвеевич, — размеренно заговорил Сысцов, я дал вам письма, пришедшие на мое имя. Я просил проверить изложенные в них сведения и доложить. Речь шла о многочисленных нарушениях в вашем ведомстве. Помнится, я предупредил о серьезном отношении к этим письмам. Что сделано?

— Работа идет, Иван Иванович, — осторожно сказал Голдобов, подталкивая Сысцова к тому, чтобы тот выложил новые сведения.

— Идет, говорите? Это прекрасно. Делаю вывод — вы пренебрегли моей просьбой. Я не должен был давать эти письма. Они предназначались не вам. Но я пошел на это нарушение, полагая, что наши добрые отношения подтолкнут вас к работе быстрой и четкой. Вы не смогли или не пожелали погасить письма. И вот они снова на моем столе, — Сысцов постучал пальцем по листкам из школьной тетради. — Мне дал их почитать человек, который, как вы утверждаете, никогда не знал хорошей пищи. Но этот человек вполне в силах лишить хорошей пищи и вас, и меня. Вы понимаете, о чем я говорю? — голос Сысцова зазвенел от сдерживаемого гнева.

— Да, Иван Иванович. Но все не так уж страшно...

— Это хорошо, что вам не страшно. А мне страшно... И я намерен действовать. Я разговаривал с прокурором Анцыферовым. Завтра утром он мне доложит полную картину происшедших событий. Странное убийство вашего водителя, странные ваши взаимоотношения с женой убитого, странно убедительные письма, которые он рассылал во все инстанции. И последнее — убит выстрелом в лицо еще один ваш приближенный. Этой ночью! Что происходит, Илья Матвеевич? Мы взрослые люди, давно знаем друг друга и я надеюсь, вы не будете меня убеждать, что все это козни врагов. Мужайтесь, Илья Матвеевич.