— Ну что ж, Иван Иванович, будем мужаться, — Голдобов твердо посмотрел в глаза Сысцову. Это была недопустимая дерзость и Голдобов знал, на что идет. Но то ли неожиданная смерть Заварзина его потрясла, то ли события последних лет измотали его нервы, но он совершил ошибку. Он знал, что совершает ошибку, но не мог удержаться.

— Продолжайте.

— Я все сказал. Нам всем придется мужаться.

— Не понял?

— Мы действительно давно с вами работаем, Иван Иванович, и, я надеюсь, еще поработаем. Эти события, — он небрежно махнул рукой в сторону приемной... Прошелестят и забудутся.

— У журналиста полная папка документов, сведений, выводов следователя, который ведет дело об убийстве. Не помню его фамилию...

— Пафнутьев. Следователь немного увлекся... Он большой любитель детективов... Это его первая попытка расследовать серьезное преступление. До сих пор он занимался семейными ссорами...

— Остановитесь, Илья Матвеевич. Меня не интересует служебная биография следователя. Меня интересует моя собственная биография. И я не намерен подвергать ее какому бы то ни было риску.

— Другими словами, вы решили рискнуть моей биографией?

— Ничуть, — улыбнулся Сысцов. — Пусть во всем разберутся люди, которые должны это делать по своим служебным обязанностям. Я слышал, что вы отказываетесь встречаться со следователем, не являетесь по вызову, ведете себя пренебрежительно... Это нехорошо. Так нельзя. Он исполняет свой служебный долг.

"Исполнял” — чуть было не сказал Голдобов, но вовремя сдержался, поняв главное — его приносят в жертву.

— Ну что ж, — Голдобов непритворно вздохнул. — Жаль, что у нас с вами идет такой разговор... Обычно мы хорошо понимаем друг друга. Особенно, когда я входил сюда не с пустыми руками. Но я не знал, что сюда нужно постоянно входить не с пустыми руками.

— Я слушаю вас, продолжайте, Илья Матвеевич.

— К вам поступают письма? Ко мне тоже... Вот, например, недавно пришел пакет с фотографиями... Вначале я не придал им значения... — Голдобов открыл чемоданчик, звонко щелкнув замочками, и протянул Сысцову черный пакет. Тот взял его, повертел в пальцах с заметной брезгливостью, словно его заставили прикоснуться к чему-то не очень чистому, но все-таки открыл его и вынул несколько цветных фотографий. Снимки были сделаны сверху, снимали издали, с помощью телеобъектива. На одних снимках явно чувствовалась осень, на других была зима, были снимки, на которых буйно цвела зелень, один был сделан во время дождя и в мокром асфальте отражалась все та же картинка — машина, ворота из кованых решеток, и люди, несущие какие-то ящики. Конечно, Сысцов сразу узнал себя на одном из снимков. Он помнил случай, когда неосторожно попридержал ворота. Узнал и Голдобова — тот стоял в сторонке, в черном плаще, с непокрытой головой, улыбался широко и довольно.

— Я слушаю, — обронил Сысцов.

— Вот пришли снимки... Сколько их отпечатано в мире, в какие адреса они пошли или пойдут — можно только догадываться, Иван Иванович. Но в любом случае нынешние газеты могут на них клюнуть. Ведь они, нынешние, на любую падаль клюют... Им бы только человека свалить. И что делают, сволочи — чем крупнее человек, чем известнее, тем они с большим удовольствием... Какая-то садистская радость, вам не кажется?

— Вы повторяетесь, Илья Матвеевич. Если у вас есть что-либо добавить к сказанному — пожалуйста. Если нет... Вы свободны, — снимки, небрежно сдвинутые в сторону, остались лежать на столе.

Голдобов некоторое время молча смотрел на Сысцова исподлобья и все яснее понимал, что видит перед собой совершенно незнакомого ему человека. Если раньше это был улыбчивый, недалекий, с ускользающим взглядом чинуша, который охотно брал его подарки и шел на мелкие услуги, то теперь... Перед ним сидел уверенный в себе боец с твердым взглядом и плотно сжатыми губами. Но отступать было нельзя, Голдобов уже поднялся из окопа.

— Иван Иванович, мой вам совет... Давайте жить дружно.

— Ваш совет что-то уж больно смахивает на угрозу.

— Понимайте как вам удобнее.

— Хорошо, — согласно кивнул Сысцов. — Я так и сделаю. Насколько мне известно, так же поступаете и вы. Прежде чем вы уйдете отсюда вон в ту хорошо знакомую вам дверь, хочу сказать несколько слов... Уж коли мы с вами вышли на эти слова. Вы, Илья Матвеевич, крепко прокололись в махинациях. Я не спрашиваю, сколько у вас миллионов, сколько вы перевели в другие валюты... И ваши сувенирчики отнюдь не лишили меня разума.

— Эти сувенирчики, Иван Иванович, между прочим...

— Не надо. Остановитесь. Я прекрасно знаю, что вы скажете. Вы скажете, что этим сувенирчикам цены нет. У них есть цена. И я неплохо расплатился с вами, Голдобов.

— Чем же?

— Вашим благополучием. Вашей должностью. Вашей жизнью, в конце концов. Помолчите. Вы не дослушали. Так вот, вы, прокололись. И не только в махинациях. Убийство вашего водителя. Следы ведут к вам. Перед смертью он успел разослать во многие адреса письма и в них подробно рассказал о ваших делах. Я эти письма передал вам в надежде, что вы достаточно грамотный человек, чтобы их погасить. Я ошибся. И сожалею о том, что поступил столь легкомысленно. Постараюсь исправить свою ошибку.