– Не понял?
– Халандовский вскинул густые кустистые брови.
– При чем здесь Байрамов?

– Очень просто. Он закупил кабельное телевидение центра города и услаждает зрителей зрелищами, ранее совершенно недоступными. Мы же привыкли к тому, что запретный плод сладок... Вот и упиваемся. Все доступно. Наслаждайся, Аркаша. Смотри, как ловко задами вертят... Балдеть тебе, Аркаша, не перебалдеть.

Халандовский помолчал, быстро взглянул на Пафнутьева и, нажав кнопку на телевизоре, выключил его.

– Паша . Его нельзя взят!, методами, которые позволительны тебе. Ведь тебе т позволено...

– С некоторых пор мне все позволено.

– Ты уверен, что я правильно тебя понял?
– вкрадчиво спросил Халандовский.

– Да, - отрывисто ответил Пафнутьев и сунул в рот кусок домашней колбасы, небольшой, чуть поджаренной, с выступами настоящего мяса, чистого, белого, пропитанного всевозможными пряностями.
– С тех пор, Аркаша, как я связался с тобой, мне многое стало позволено. Говорить, делать, поступать.

– Ну, что ж... Поговорим... Так и быть. Авось, выживу.

– Выживешь, - заверил его Пафнутьев.

– Есть сведения, что Байрамов зарабатывает деньги не только видимым способом.

– Знаю.

– Да?
– удивился Халандовский, - И до тебя дошли слухи?

– С твоими знаниями мне не сравниться, - польстил хозяину Пафнутьев. Твоя информация всегда была полнее. Поэтому я здесь. Знаю, что есть у него источник, а вот какой...
– лукавый Пафнутьев замолк, вроде бы в полнейшей растерянности.

– Угон машин, - сказал Халандовский.

– И что он делает с ними дальше?

– По-разному... Разборка, перекраска... Угон в соседнюю державу. У нас в последнее время появилось столько соседних держав... Бестолковых, алчных, иждивенческих держав с какими-то затаившимися многовековыми обидами, проговорил Халандовский с неожиданной страстью.
– Они счастливы, что хоть что-то пересекает границу в их направлении. Ворованный металл, угнанный скот, краденные машины... Такие вот оказались у нас непритязательные соседи. Причем, самые бандитские из них это те, кто больше всего говорит о какой-то своей независимости, о какой-то своей культуре... Шелупонь!
– зло закончил Халандовский и решительно наполнил стопки.

– Да, - границы приблизились, - осторожно заметил Пафнутьев.

Халандовский включил телевизор и снова заметались по экрану масластые мужики и потные бабы. И опять по небритому лицу Халандовского замелькали отсветы чужой жизни. Пафнутьев тоже некоторое время смотрел на экран, потом, словно стряхнув с себя оцепенение, повернулся к Халандовскому.

– Я хочу его взять, Аркаша. Я больше ничего так не хочу.

– Его можно взять только методом, каким действует он сам. Его же оружием.

– Продолжай, - кивнул Пафнутьев.
– Слушаю" тебя, Аркаша.

– Бандитизм, - Халандовский посмотрел на Пафнутьева ясным простодушным взглядом.

– Так, - произнес Пафнутьев, словно усвоил для себя что-то важное, к чему долго шел, и теперь оно открылось перед ним во всей своей убедительной и бесспорной правоте.
– Так.

– У него есть берлога.

– Знаю.

– Наглый, неожиданный налет.

– Цель?

– Изъятие всех документов, которые только можно там обнаружить. Вплоть до новогодних открыток и телефонных счетов. Говорю это не для красного-словца - на телефонных квитанциях указывают коды городов, с которыми абонент беседовал. Поэтому даже квитанции будут полезны.

– Может быть, - Пафнутьев не стал спорить.

– Я, Паша, не очень силен в твоем деле, не знаю, какие преступления совершаются с отпечатками пальцев, какие - без, где собака может унюхать, а где ее возможности ограничены... Но я твердо знаю другое - нет преступлений, которые не оставили бы финансовых следов. За любым, даже за самым пошлым и вульгарным бытовым убийством неизбежно тянется какой-то денежный след. Кто-то накануне послал перевод или его получил, кто-то взял в долг, а кто-то вдруг все долги роздал, кто-то купил, кто-то продал... Денежные следы любой деятельности обязательно остаются, а уж следы преступления... Если совершить, налет, следы обнаружатся. Я берусь эти документы изучить и доложить тебе об истинном состоянии дел господина Байрамова.

– Ты становишься рисковым человеком, Аркаша.

– Я всегда им был. Только притворялся... Слабым, поганым, убогим... Так было принято. Такова была общественная мораль. Да, Паша, да. Безнравственно было заявить о себе что-то достойное, безнравственно было вообще заявить о себе. И люди притворялись худшими, чтоб только, не дай Бог, их не заподозрили в преступном самоуважении, в низменном желании купить себе новые штаны или приобрести квартирку попросторнее, чтоб не питаться в прачечной, чтоб не читать газету в туалете и не общаться с женой в детской комнате... Ладно, Паша, - Халандовский поднял стопку, посмотрел на нее с хмельной пристальностью, словно хотел на поверхности водки увидеть последствия бандитского налета на берлогу Байрамова.
– Выпьем с Богом... Есть закуска, есть прекрасный и надежный собутыльник Халандовский...