***

Пафнутьев заметил - Невродов встречает его неизменно настороженно, каждый раз ожидая какой-то Новой опасности. И даже успешное завершение операции против Анцыферова не успокоило его, скорее наоборот - еще больше обеспокоило, поскольку Пафнутьев останавливаться на достигнутом не собирался. Но тот несмотря ни па что, был благодарен областному прокурору за то, что тот не отказывал и помощи, соглашался и выслушать его, и проникнуться его новыми затеями. Это уже было немало, требовать большего даже и неприлично.

Пока Пафнутьев с наигранным оживлением пересекал кабинет, Невродов с усилием поднялся, протянул руку и даже просипел что-то приветственное.

– Рад видеть, Валерий Александрович!
– воскликнул Пафнутьев.

– Да ладно тебе, - ответил Невродов и, шевельнув рукой в воздухе, показал на стул.
– Садись.

– Премного благодарен!
– отчеканил Пафнутьев.

– Когда ты, входишь вот такой... Оживленный да радостный, я начинаю бояться, - улыбнулся Невродов.
– Не забываешь ты меня, не забываешь, произнес он не то с укором, не то с благодарностью.

– На всю жизнь мы теперь повязаны, Валерий Александрович.

– Не говори так... Не все слова можно прокурору произносить. У нас своеобразное восприятие действительности.. И никакие слова не могут для нас звучать шутливо.

– Виноват, - охотно повинился Пафнутьев.
– Исправлюсь.

– Вот смотрю я на тебя, Павел Николаевич, и думаю... Что тебя на этот раз привело... Анцыферова с Божьей помощью упрятали лет на десять...

– Неужели отсидит?

– Конечно, нет. Годик помается, ну может, два... Никак не больше. Выпустят. Учтут хорошее поведение, прошлые заслуги, друзья помогут, деньги помогут, я помогу...

– Не понял?
– вскинулся Пафнутьев.

– Да у тебя, - Невродов досадливо отвернулся.
– Все ты понял. Напишу представление о снижении меры наказания... Назвать причины? Не буду. Мое представление будет рассмотрено и удовлетворено. Приедет Анцыферов и первым делом ко мне явится, с благодарностью. И я не считаю, Павел Николаевич, что в моем поведении будет что-то предосудительное... Нет. Искренне все это проделаю. Ведь, честно говоря, десять лет для него многовато... Десять лет никто не выдерживает. Устранили опасность, и ладно... Излишняя жестокость ни к чему... А?

– Пусть так, - согласился Пафнутьев.

– Из обоймы мы его на какое-то время вышибли, а что дальше будет, посмотрим... В любом случае. вернется другой человек. Даже год, Павел Николаевич, даже год заключения меняет человека. Говори, что нужно?

– Ордер на обыск.

– Кого обыскивать собираешься?

– Лучше вам этого не знать. Я сам впишу фамилию.

– Есть только один человек, фамилию которого я не решаюсь вписать своей рукой, - проговорил негромко Невродов, испытующе глядя на Пафнутьева.
– Надеюсь...

– Не надейтесь. Именно его я и собираюсь потревожить.

– Так... И хочешь сделать это официально?

– Как получится, - беззаботно ответил Пафнутьев.
– Я бы мог и без ордера... Но с ним спокойнее. Когда в нем отпадет надобность, я верну, чтоб не было лишних разговоров.

– Рискуешь, Павел Николаевич.

– А! Семь бед одна ответ, как говорит один мой знакомый.

– Почему одна?
– усмехнулся Невродов.

– Голова потому что одна.
– Зачем мне вообще об обыске сообщаешь?

– Чтоб не обиделись... И потом... Мне тоже страшно, Валерий Александрович. Хочется хоть что-нибудь, за спиной иметь. Хоть бумагу какую-нибудь... Для поддержки штанов. Один ведь, совсем один, Валерий Александрович.

– Ты же знаешь мое положение... Этот человек...

Невродов замолчал.

– - Он еще не зачастил к вам?

– Он зачастил в другой кабинет, повыше... Есть, такие сведения. Тебя это не смущает?

– Подстегивает.

– В другие времена тебе бы цены не было, Павел Николаевич.

– Придут и другие. Тогда вспомните обо мне.

– Вспомню... Если сам уцелею.

– Есть сомнения?

– Никаких сомнений, Павел Николаевич!
– с неожиданной силой проговорил Невродов.
– Никаких сомнений. Только железная уверенность в том, что" уцелеть никому не удасться. Ни мне, ни тебе. Идет массовая криминализация всей страны на всех уровнях. Я повторяю, Павел Николаевич - на всех уровнях. Идут последние схватки. И мы с тобой, хорошие ли, плохие ли, мы с тобой - последние воины. Полководцы продались, армия разбежалась но коммерческим киоскам, по бандам, по зарубежным курортам. В лесах остались последние воины. Ты слышал историю о том, как через тридцать лет после воины на каких-то островах, в каких-то джунглях нашли полуодичавших, состарившихся японцев, которые продолжали воину? Ты слышал об этом?