– Все организовано. И взятка, и заявление, и эти миллионы... Я даже знаю, кто все это организовал.

– Кто же? Поделитесь.

– Могу сказать... Это Пафнутьев - начальник следственного отдела прокуратуры.

– Забавно...
– она полистала дело, вчиталась в список свидетелей. Здесь такого нет. Вы считаете нужным его допросить? Вы настаиваете на этом?

– Да ни на чем я не настаиваю... И допрашивать его не надо. Перебьется.

Навалившись обильной грудью на стол, судья исподлобья долго смотрела на Анцыферова маленькими остренькими глазками, будто пытаясь что-то почти невидимое в нем рассмотреть.

– Подсудимый!
– резко обратилась она к нему.
– Делаю вам замечание. Ваше поведение оскорбительно для суда. Пытаясь затянут дело, ввести суд в заблуждение, вы называете, которые не имеют к предмету нашего разбирательства никакого отношения, а когда суд, идя вам навстречу, соглашается заслушать этих людей, вы вдруг отказываетесь от своего же ходатайства. Должна заметить - вы ничего не добьетесь такими недостойными методами. Приговор будет вынесен сегодня же, могу вас в этом заверить.

– Да не надо меня ни в чем заверять, - ответил Анцыферов, махнув рукой.

– Подсудимый! Встаньте! Я прошу вас встать!

Анцыферов поднялся, по на судью не смотрел, его взгляд был устремлен за окно, на волю, которая судя по всему, отдалялась от него с каждой минутой.

– Hу? Встал... И что?

– Нукать будете в конюшне, если вам доверят этот ответственный участок. Опять делаю вам замечание. Ваши реплики оскорбительны для суда. Мы здесь говорим только о деле. Чувства, настроения, .обиды - это все для дома, для семьи. Вы со мной согласны?

– Согласен, - кивнул Анцыферов, стоя навытяжку перед оплывшей женщиной с тонким назидательным голосом.

– Можете сесть.

Анцыферов покорно сел.

– Впрочем, нет... Прошу прощения, - судья улыбнулась.
– Встаньте снова. Вот так. Вам предоставляется слово. Вы можете сказать нечто опровергающее то, что изложено в документах?

– Нет.

– Я имею в виду заявление господина Халандовского, заключение экспертов, следственные протоколы, которые, кстати, вами же и подписаны".. Так что? Говорите, подсудимый! Внимательно вас слушаем.

– Это все провокации.

– Опять за свое... Жаль. Вы отказываетесь помогать суду в установлении истины. Если вам больше нечего сказать... Можете присесть... Пока.

Анцыферов продолжал стоять, не зная, как дальше себя вести. Несмотря на откровенно вульгарный тон судьи, а он прекрасно видел се невысокий уровень, ей удалось сбить его с толку. Анцыферов окинул взглядом присутствующих, набрал воздуха, решившись, наконец, сказать нечто внятное и убедительное, но, стоявший рядом солдат, с силой нажав езду на плечо, снова усадил на скамью подсудимых.

– Садись!
– сказал он с непонятным раздражением.

– Я протестую!
– вскрикнул, как от боли, Анцыферов.

– Сколько угодно, - судья захлопнула дело и, взяв тонкую папочку под мышку, вышла из зала в свою комнатку. Вслед за ней потянулись и народные заседатели - две женщины, такие же как судья толстые, с такими же тонкими накрашенными губами и непроницаемо-скорбными лицами.

– Суд удаляется на совещание, - сказала секретарша, собирая свои рассыпающиеся листочки.
– Просьба не расходиться.

Судья с народными заседателями появилась через полчаса и зачитала приговор - десять лет в колонии общего режима.

– Сколько?
– вскрикнул Анцыферов, как подстреленный.

– Сколько надо. Согласно статье. В особо крупных размерах, - и она улыбнулась, обнажив мелкие красноватые зубы. И снова покинула возвышение. Вслед за ней ушли и заседательницы, так за весь процесс не проронив ни единого слова.

Анцыферов вскочил, пытался что-то сказать, но солдат снова усадил его на скамью. Он хотел было обратиться к Халандовскому, но тот, пряча глаза, прошмыгнул мимо, как нашкодивший кот.

– Пошли, - солдат тронул Анцыферова за плечо.
– Теперь и тебе пора.

– Куда?

– Ну ты даешь!
– усмехнулся солдат.
– Руки за спину, вот так... И вперед.

Анцыферов оглянулся на пустой зал, скользнул взглядом по судейскому столу и шагнул к двери.

Нужно было обладать безрассудством Пафнутьева или пугливостью Невродова, чтобы пойти на эту авантюру. Какой бы приговор не вынесла судья, все знали, что отсидит Анцыферов какую-то его малую часть. И самое страшное наказание, которое ему уготовили сильные мира сего - этот вот суд. А дальше произойдет что-нибудь счастливое в его жизни - амнистия, вновь вскрывшиеся обстоятельства, обнаружившиеся нарушения процедуры суда... Да мало ли причин можно придумать, чтобы выпустить на волю хорошего, нужного, верного человека! Было бы желание. А желание найдется и напрасно, ох, напрасно Анцыферов так переживал, так терзался и маялся, ерзая на жестокой, отполированной преступными задами скамье. Да, унизительно, неприятно, тягостно, но не на всю ведь жизнь сажают его за решетку, на годик-второй, да и то вряд ли...