Мегрэ резко постучал. Голос умолк, и через секунду дверь открылась, и перед ним выросла девушка. Она еще тяжело дышала, глаза у нее сверкали, ноздри раздувались.

— Что вам нужно?

Мадам Парандон все в том же голубом пеньюаре стояла, повернувшись к окну, чтобы скрыть от комиссара свое лицо.

— Я — комиссар Мегрэ.

— Так я и думала. Ну и что?… Имеем мы право располагать собой в своем доме?

Не красавица, но очень привлекательная, хорошо сложена… Строгий костюм и — вопреки моде — волосы связаны лентой.

— Мне хотелось бы, мадемуазель, до завтрака немного поговорить с вами.

— Здесь?

Он заколебался, увидев, как вздрогнули плечи у матери.

— Необязательно… Где вам угодно.

Бэмби вышла из будуара не оглянувшись, закрыла за собой, дверь и спросила:

— Куда пойдем?

— Может быть — к вам? — предложил он.

— Там Лиза убирает.

— Тогда в какую-нибудь другую комнату.

— Все равно.

Ее враждебность вовсе не относилась к Мегрэ. Скорее всего, это было общее душевное состояние. Теперь, когда ее пламенную речь прервали, нервы девушки сдали и она вяло шла за Мегрэ.

— Только не к… — начала она.

— Разумеется, не к мадемуазель Ваг. — Они отправились в кабинет Тортю и Бода — те ушли завтракать.

— Сядем, мадемуазель Бэмби… Вы видели вашего отца?

— Я не хочу сидеть.

Она трепетала от возбуждения и не могла спокойно сидеть на стуле.

— Как вам угодно…

Он тоже не сел, а прислонился к столу Тортю.

— Я спросил: видели ли вы отца?

— С того момента, как вернулась, — не видела.

— А когда вы вернулись?

— В четверть первого.

— От кого вы узнали?

— От швейцара.

По-видимому, Ламюр подкарауливал обоих — Бэмби и Гюса — чтобы первым сообщить о происшествии!

— Ну, а дальше?

— Что — дальше?

— Что вы делали?

— Фердинанд хотел что-то сказать мне, но я не стала его слушать и пошла прямо к себе.

— А у вас была Лиза?

— Да. Убирала ванную. Из-за того, что случилось, все в доме делается с опозданием.

— Вы плакали?

— Нет!

— У вас не появилось желания поговорить с отцом?

— Может быть… Не помню… Во всяком случае, я не пошла к нему.

— И долго вы оставались у себя в комнате?

— Я не смотрела на часы… Наверно, минут пять или чуть больше.

— И что вы делали?

Она нерешительно взглянула на Мегрэ. Видимо, в этом доме было так принято — все они, прежде чем ответить, обдумывали свои слова.

— Смотрелась в зеркало.

Сказано вызывающе. Эту же черту он обнаружил и у других членов семьи.

— Почему же так долго?

— Сказать откровенно, да? Ладно, буду говорить начистоту. Мне хотелось выяснить, на кого я похожа.

— На отца или на мать?

— Да.

— Ну, и что же вы решили?

Она вся напряглась и резко бросила:

— На мать.

— Вы что, ненавидите свою мать, мадемуазель Парандон?

— Вовсе нет. Мне даже хотелось бы поддержать ее. И я пыталась…

— Поддержать — в чем?

— Вы думаете, что таким образом можете добиться чего-нибудь?

— О чем это вы?

— О ваших вопросах… О моих ответах…

— Я стараюсь понять…

— Вы провели в нашей семье всего несколько часов и надеетесь понять, как мы живем? Не подумайте, что я враждебно к вам настроена, но я ведь знаю, что вы с понедельника рыскаете по всему дому…

— И знаете, кто писал мне письма?

— Да.

— А как вы узнали?

— Увидела, как он срезает штамп с бумаги.

— Гюс сказал вам, для чего он это делает?

— Нет… Я догадалась уже потом, когда пошли толки о письмах…

— И кто о них толковал?

— Не помню… Кажется, Жюльен Бод… Он мне очень нравится. С виду он чучело гороховое, но в действительности — парень что надо.

— Меня интересует одна подробность… Вы сами придумали себе имя Бэмби, а брату — Гюс? Она слегка улыбнулась.

— Вас это удивляет?

— Из протеста?

— Угадали. Из протеста против жизни в этой огромной шикарной казарме, против нашего образа жизни, против тех людей, которые у нас бывают. Лучше бы я родилась в какой-нибудь простой семье и сама пробивала бы себе дорогу в жизни…

— Вы и так пробиваете свой путь — на свой лад…

— Ну, знаете, археология… Не хотела я заниматься таким делом, где мне пришлось бы отбивать место у других…

— Вас особенно злит ваша мама?

— Я, знаете, предпочитаю не говорить о ней…