Услышав голос Титирикэ, врач так удивился, что впервые даже перестал писать.

– Ты что, умеешь разговаривать с высунутым языком?
– удивлённо спросил его врач.

– У вас в больнице, - огрызнулся Титирикэ, - не только этому научишься!

Врач, не ожидавший от Титирикэ таких слов, покраснел и крикнул:

– Из кабинета вперёд шагом марш!

А так как для Титирикэ слово "вперёд!" означало "назад", то он налетел с размаху на стол врача и чуть не опрокинул его.

Доктор стал ругать Титирикэ на все лады, а тот, как ни в чём не бывало, говорит:

– Сами же виноваты! Мне с моим заболеванием надо командовать "назад-вперёд, шагом марш!"

И так, под свою собственную команду, Титирикэ почти что выбежал в коридор.

Вечером он попросил у одного больного иголку с нитками и сшил себе из двух носовых платков большой мешочек. Соседи по палате всё выпытывали, откуда у него столько денег, чтобы класть их в мешок, но Титирикэ только отмалчивался.

Потом две ночи подряд он исчезал из палаты, и никто из больных не знал, где он пропадает.

А когда на третий день его вызвали на приём к кучерявому врачу, Титирикэ взял с собой таинственный мешочек.

– Ну, будешь на этот раз показывать язык или нет?
– спросил его врач.

– Конечно, буду, - сказал Титирикэ, развязывая мешочек. И вдруг оттуда выскочила здоровенная крыса - и прямо к доктору на стол, на бумаги.

– И ты покажи язык, - сказал ей Титирикэ.

Ещё до вечера мальчик был выписан из больницы. Уже выписанный, Титирикэ оправдывался: крыса ведь с этого самого больничного двора (он даже показал норку, где её поймал).

– Может, она тоже хочет этому врачу язык показать, - сказал Титирикэ, собирая свои нехитрые пожитки.

На прощание то один больной, то другой отводил Титирикэ в сторону, чтобы поведать свою тайну. А тайна заключалась в том, что, оказывается, им всем тоже приходилось стоять перед кучерявым доктором с высунутыми языками. Вот потеха!

Потом эти добрые соседи по палате скинулись, собрав ему деньги на автобус. Один сказал:

– Не горюй, Титирикэ, дома обязательно поправится твоя голова. Было бы что-то в этой голове!
– И постучал себя, смеясь, по лбу.

Мать, видя, что Титирикэ входит во двор по-прежнему с повёрнутой задом наперёд головой, запричитала:

– Что же мне теперь с тобой делать! Господи, что мне теперь с тобой делать?..

Три дня кормила она его, как самого дорогого гостя. Варила куриный бульон, пекла ему пироги и вертуты, поила газированной водой, а вечером подсовывала под голову самую мягкую подушку; второй подушкой заслоняла окно, чтобы потемнее было в комнате и мальчик спал: отдых ведь - первое дело для больного человека.

Думала мать, гадала и стала сама лечить его по своим старинным рецептам. То положит ему отрубей на шею, а то кукурузной муки, нагретой в сковороде. Только и от этого мало было толку. Голова Титирикэ по-прежнему оставалась свихнутой.

Пришло ей и вот что на ум: берёт и привязывает сыну на шею апельсин. Такой пахучий апельсин! Нос Титирикэ ходил за спиной туда-сюда, как маятник, а вот рот повернуться за апельсином всё же не мог.

Мать уж и не знала, что ей ещё такое придумать.

Однажды у их ворот остановилась подвода - дядя Титирикэ приехал за племянником, чтоб он помог ему набрать глины. И хоть голова у Титирикэ не как у всех - задом наперёд, всё же помощник, другого у дяди не было.

Первым делом нашли свежераскопанную яму. Яма что надо и глина хороша, хоть на хлеб намазывай, такая аппетитная. Дядя роет в стене ямы углубление, а Титирикэ полным ведром таскает глину на подводу. Носил сколько мог, старался. Так старался, что пот стекал ручейками по лбу, щекам, по спине. А чтоб хоть немного освежиться, решил Титирикэ искупаться, - речка Рэут совсем рядышком.

– Подожди, вот пошире нишу выкопаем и отдохнём, - слышится голос дяди из ямы.
– Ещё одно-два ведра...

И вот дядя уже из ямы выбирается. Титирикэ повернул было к речке, сделал несколько шагов и вдруг слышит: "Бух-бух!" Он так и застыл на месте. Уж не обвалилась ли яма, не засыпало ли дядю? Титирикэ в два прыжка очутился у ямы. Так оно и есть! Похоронила его глина.

– Дядя! Дядя!
– кричит Титирикэ, чуть не плача и разгребая руками землю.
– Дядя, я тут, ты не бойся! Я с тобой!

Роет и не слышит, как ему самому уже комья глины на спину валятся, - Титирикэ некогда даже голову поднять, так он старается...

Вот отрыл уже почти до ниши, уже ухом можно уловить какой-то стон. Стал рыть ещё и ещё, вгрызаясь обессиленными пальцами в землю.

– Дядя!
– стонет теперь сам Титирикэ.
– Отзовись!

Слышит Титирикэ в ответ одно молчание. Расширить бы только дыру, думает, а то задохнётся дядя. Нет, дальше ему, видно, с этой проклятой глиной не справиться.