Шрифт:
– Мовлади! – негромко позвал Большой Умар порученца.
И осекся.
Нет Мовлади. Бездыханное тело его лежит в полусотне метров от рухнувшей стены. Не добежал Мовлади, и теперь Умару придется держать ответ перед его почтенной матерью, отпустившей к удачливому бригадному курбаши своего первенца, смелого и смышленого, как горный орленок. Он будет учтив и щедр, как предписано законом предков. Но никакими кредами не удастся хоть сколько-то умерить скорбь отца отважного Ширвани, и дядьев бесстрашного Турпала, и нелегко будет рассказать белобородому прапрадеду юнца Абукерима, что свет его седин, срезанный очередью, жил еще больше часа, но никто так и не смог под кинжальным огнем доползти и перевязать…
Двадцать три надгробия придется тесать камнерезам.
Двадцать три!
Только однажды, уходя от погони после неудачной атаки на палаццо Сулеймана ибн Дауда, мир с ними обоими, понес отряд Хоттабовых такие потери. Но даже в тот день павших оказалось лишь девятнадцать, а Большой Умар был тогда еще очень молод и неопытен.
Воистину, черный день…
Потери могли быть меньше. Но уже в начале пятого, сразу после третьей попытки штурма, Хасан Абд-ар-Рахман, морщась и нервно выдергивая волосок за волоском из седой бороды, приказал своим фидайям возвращаться в джипы. Я не хочу лезть в бутылку, сказал он, отвечая яростному взгляду Умара. Меня не поймут компаньоны. И добавил, что совершенно не заинтересован во владении Луной, поскольку, хвала Аллаху, может позволить себе построить мечеть и здесь, на Земле, в любом месте, вплоть до Северного полюса. Именно так он сказал, а потом, коротко переговорив по мобильному компофону с Владимиром Алексеевичем, хлопнул Умара по плечу, сел в шестидверный «падж-аэро» с тонированным фюзеляжем и покинул поле боя.
Смуглые пальцы зашевелились чуть быстрее.
Да отсохнет у Большого Умара язык, если позволит он себе хотя бы мыслью оскорбить брата! Хасан Абд-ар-Рахман – старший, и этим все сказано. И все же жаль, что он, некогда на равных споривший с самим Сулейманом ибн Даудом, мир с ними обоими, под старость превратился в караванного мула, слепо бредущего за компаньонами. За двумя ничтожными гяурами, один из которых к тому же еще и презренный жюкты! [33]
33
Еврей (вайнахск.).
Разумеется, Большой Умар не высказал эти мысли вслух….
И вот, слава Аллаху милостивому, милосердному, все позади.
На хлебе и соли была дана клятва взять обитателя виллы живьем и узнать то, что ему известно. Теперь этот человек, живой и невредимый, лежит нагишом, прикрученный к железной кровати. Осталось самое легкое. Он был храбр, и, если не станет глупо упорствовать, можно будет подарить ему легкую смерть. В противном случае смерть будет тяжелой. Но как бы то ни было, заказ выполнен, и мечеть на Луне можно считать уже построенной.
– Ты слышишь меня, неверный, – утвердительно сказал Умар, подходя поближе к кровати. – Не надо притворяться. Скажи, где кристаллы, и на тебя снизойдет покой. А если ты носишь крест, то твой Иса, который, конечно, не Бог, но величайший из пророков после Мохаммеда, да будет прославлено имя его, замолвит за тебя слово в день Страшного суда. – Меж мясистых губ курбаши блеснули знаменитые бриллиантовые зубы. – Я жду. Но я не люблю ждать долго. Не вынуждай меня делать с тобой то, чего не следует делать истинно правоверному.
Он шевельнул мизинцем, и мордатый моджахед в пятнистом армейском комбинезоне без знаков различия поднес к лицу лежащего затейливо изогнутые хромированные клещи.
– Выбирай, – почти просительно повторил Умар.
Алексей слабо пошевелил губами.
Кажется, когда-то он знал человека в папахе, но слова доносились до него словно бы издалека, и смысл их трудно было понять. Голова гадко ныла и кружилась, понемногу возвращающееся сознание выцвело, намертво стерев из памяти последние минуты боя. Смутно помнились только бессильный щелчок опустошенной «баркароллы», оскаленная харя, выросшая совсем рядом будто из-под земли, и стремительно приближающийся к глазам окованный медью торец приклада. А потом Борис Федорович, как бывало, дружески подхватил его под руку и увел в приятный полумрак, где было тихо, светло и совсем не пахло пороховой гарью.
– Пи-ить, – прошептал Алексей.
– Дайте ему напиться, – властно сказал Большой Умар. – Дайте ему самой свежей воды. Пусть не говорит там, куда ему предопределено попасть, что мы не были с ним добры.
Горлышко пузатой фляги коснулось пересохших губ, чистым холодом свело зубы, и по нёбу забегали крохотные тупые иголочки.
Алексей обмяк.
Умар присмотрелся и укоризненно покачал головой.
– Ты не хочешь говорить, неверный. Ты хочешь молчать. Ты хочешь унести кристаллы с собой. Это глупо. Я не позволю тебе уйти раньше, чем это будет угодно мне.
Густая бровь изогнулась, почти коснувшись края папахи.
– Азамат!
Мордатый нагнулся, примерился, и обнаженное тело лежащего изогнула судорога невероятной боли. Это прекратилось почти сразу же, но, когда затих крик, от которого задребезжали и посыпались остатки оконных стекол, перед глазами Алексея побежали радужные круги, а рот заполнился маслянистой, с привкусом гнили жижей.
– Это было даже не начало, неверный, – спокойно прокомментировал Умар. – Мой Азамат только проверил, верна ли его рука. Не стоит вынуждать его искусные руки к продолжению. Вот, выпей воды, очисть рот и скажи, где лежат кристаллы.