Чтобы ободрить себя, он стал вспоминать: Тровина, странствующих скальдов и их саги об удачных походах и славных битвах героев и о покровительстве Одина.

Скагги поймал бьющийся на ветру подол плаща, подумал было связать полы на груди — а то в ткани легко может запутаться его клинок или клинок врага. Сколько времени прошло с тех пор, как он заметил лодки? Конечно же, не так уж и много. Правда, теперь время не играло особой роли.

Теперь эти лодки отчетливо видел каждый. Темная полоса берега разделилась на силуэты отдельных суденышек и плотов, на которых вплотную друг к другу стояли черные фигуры воинов. А еще… еще между лодок в самой их середине, покачиваясь, переваливаясь через волны, к крепости приближались странные громадины, будто крепостные укрепления вдруг обрели способность плавать, как утки.

— Осадные башни, — буркнул Грим, увидев немое удивление Скагги, и, чтобы развеять недоумение воинов вокруг них, добавил уже громче: — Тащат на плотах деревянные домины, чтобы с них перелезть прямо на стены.

Внезапно из одной такой домины вырвался столб пламени, устремившись прямо на стену. Скагги нырнул под защиту парапета, спасаясь от горящих стрел, которые волна за волной по высокой дуге неслись через зубцы. Большая их часть прошла ниже цели и ударила в крепостной вал, не причинив особого вреда, некоторые же попадали на стену, где защитники поспешно затоптали пылающие наконечники. Однако несколько десятков все же долетели до самого города, и Скагги только понадеялся, что наученные Бранром отряды рабов, которые должны были нести службу на улицах, будут настороже: если от стрел быстро не избавиться, загорится не одна соломенная крыша.

Когда лодки приблизились на расстояние сотни локтей, на самом высоком участке стены закопошились темные фигуры, кто-то невнятно вскрикнул, затем последовал поток ругательств.

— Бранр рабов шпыняет, — хмыкнул Грим, и вслед за его словами со стены полетели громадные камни.

Бранр, судя о всему, создал из собранных по амбарам веревок и наиболее сильных рабов подобие гигантской пращи — и не одной! В воздух взметнулся целый град камней. Скагги воспрянул духом, с надеждой ожидая хруста проламываемого дерева, но вдруг прищурился, не веря своим глазам.

Камни словно ударялись в какую-то невидимую преграду над башнями, отскакивали и падали в реку. Несколько снарядов пробили заслон с громким треском и грохотом камня, размалывающего дерево и кости. Но большая их часть попадала впустую, так и не достигнув врага.

В воздухе вдруг встали лиловые контуры незнакомой руны.

— Чужие руны! — в ужасе воскликнул воин, стоящий по правую руку от Скагги.

— Обратные, — сквозь зубы процедил Грим. — Знать бы кто у франков знает ряды наших рун…

Колдовство! Точно так же, как прямая руна могла защитить того, кто ее начертал, или тех, кого он желает защитить, так и обратные, зеркально перевернутые руны, способны обратить защищающую силу в страшный таран. Однако лиловый знак лишь защищает вражескую флотилию… Мысли Грима обгоняли одна другую… Но у франков, пусть даже они потомки ушедших с Хрольвом датских воинов, ведь нет своих скальдов, да и у Рьявенкрика их тоже нет. А знают ли об этом франки? Стремится ли этот неизвестный мастер рун защитить себя или сломать защиту крепости? И главное, кто у франков может владеть руническим искусством? Неужели среди детей Брагги нашелся предатель?

— Одину слава! — прогремело вдруг одновременно и со стен, и с осадных башен.

Стоящие на стенах дружинники замерли в недоумении.

— Одину слава! — раскатистым рыком неслось с лодок.

Кряжистый воин, которого так недавно ошеломила оборотная руна, поднялся во весь рост и тут же рухнул на каменный зубец, сраженный пылающей стрелой защищенная рунами смерть в облаке огненных стрел стремительно приближалась к крепости.

Еще несколько стрел с огненными наконечниками прорезали темноту, но поток их уже иссяк. Однако звон тетивы по-прежнему слышался отовсюду, и оперенные древки летели в обоих направлениях, будто лучники и франков, и Рьявенкрика вызвали друг друга на поединок. Даже если всего одна стрела или камень из «пращей» пробивали рунный барьер, защитники на стенах разражались ликующими воплями. Как ни были сильны чары неведомого мастера рун, он не мог защищать одновременно все войско франков. Некоторые камни обрушивались в лодки и разбивали или топили их. Лучники Рьявенкрика знали свое ремесло: если стреле удавалось преодолеть барьер, застревала она не в дереве лодок или щитов, а в теле врага.

Никто бы не сказал, что захватчики неуязвимы. Они умирали, но за стонами, проклятиями и гомоном чужой речи то и дело слышались призывы к Одину. По обеим сторонам стены воины погибали с именем Одина на устах, верховного аса, Всеотца, а не слюнявого франкского Христа, призывавшего простить врагу своему, подставляя для удара вторую щеку. Странно, но призывы к хозяину Вальгаллы, если не считать пронзительного улюлюканья для устрашения врага, были единственным их боевым кличем. Скагги ничего не слышал о том, чтобы франки почитали асов. Неужели Один может даровать победу не чтящим его. В голове Скагги мелькнула странная картинка: Тровин, слоняясь над камнем, выкладывает какие-то руны, бормочет что-то в полузабытьи — тогда Скагги разобрал, что это сказание о том, как Один принес руны в мир… Картинка мелькнула и исчезла, будто унесенная вновь налетевшим шквалом огненных стрел. Лодки все приближались, и Скагги позабыл о Тровине, выбирая первую в своей жизни человеческую мишень.