Как здесь жили люди, неизвестно? Без противогазов. Жили и даже, кажется, неплохо. У станции метро стоял Металлург в чугуне, бесстрашно вглядывающийся в промышленный пейзаж прекрасного прошлого. Под ним кипели торговые ряды. В небольшом скверике мамы и бабушки выгуливали себя, собак и детишек — предстоящих строителей капитализма.

Территория краснознаменного предприятия была окружена бетонным забором, выкрашенным в цвет грязной шинели. Поверху бежала серебристая паутинка. У ворот скучали бойцы вневедомственной охраны в пятнистой форме, похожие на ожиревших и постаревших космонавтов. В пыли лежала безынициативная собачья стая.

Удрученное безмолвие, выражаясь утонченно, встретило нас. Так умирают великие надежды и мечты. Не мор ли прокатился по затопленному солнцем фабричному двору? Ни души.

Правда, у здания дирекции наблюдалось эфирное оживление. Такелажники разгружали мешки с сахаром. Из бесконечного трайлера с номерами города Херсона — с надлежащей аббревиатурой.

На вопрос, где Ушаков — заместитель генерального, нас послали на второй этаж. Откомандировали всех, а пошел я один. Никитин и Резо остались выторговывать мешок цукора. Или два.

В коридорах неотчетливо присутствовал запах беды. Люди бродили в стенах, отравленные этим запахом, как ипритом.

У кабинета Местком-Партком-Дирекция бушевали страстишки. Гермес — бог скотоводства и торговли, проник и сюда. Продавали женское белье, и коллектив гремучих мегер принимал самое активное участие в этом мероприятии. Бюстгальтеры и кружевные рейтузы летали по воздуху, точно управляемые снаряды «Краснополь».

Заместитель генконструктора Ушаков Иван Иванович встретил меня с радостью. Будто для абсолютного счастья ему не хватало именно меня. И моих проблем.

Энергичный пузан. Из ротных старшин, читающих по вечерам газету «Красная звезда» и «Playboy» (тайком от жены и детей).

В кабинете присутствовала несообразная смесь социалистического планирования и капиталистических рыночных отношений. В одном углу пылились бархатные знамена. За передовой труд. В другом — горбились мешки с мукой и сахаром, а также тюки с мануфактурой. На столе в рамке стоял портрет академика Николаева, где он был заснят на первомайской демонстрации отмахивал нам, ещё живым, искусственно-пористой гвоздикой.

— Все-все, у меня люди, — предупредил заместитель желающих получить свой законный мешок, закрыв дверь на ключ. — И вот так каждый Божий день.

— Бартер?

— Точно так, Александр Владимирович, — жизнеутверждающе улыбался. Шабашим кастрюльки и меняем, — указал на мешки, — на пропитание. Жить-то надо? С весны деньга катит… По мне лучше так, чем вот так, — посмотрел на портрет академика. — Кеша, царство ему небесное, все ерошился. Златые горы-златые горы. Где те горы, где Кеша?

Я вздернул очи вверх и поинтересовался, чем был занят академик. В последние месяцы. И не помогал ли ему в делах мой собеседник?

— Упаси Боже, — снова всплеснул по-бабьи руками. — Я по хозяйственной части. Лет десять как отошел от производства. Как чувствовал.

— Что чувствовали? — не понял я.

— Смуту, молодой человек. Великую смуту.

— И что?

— Не хочу лежать рядом с Кешой, вот что, — взволнованно проговорил завхоз-метеоровец. — Это раньше оружейнику слава и почет, — отмахнул на знамена. — А нынче, мил человек, лучше посуду на сахер, в смысле, сахар… — и, приблизившись к мешкам, шлепнул его, как сдобную хохлушку по её тулову на базаре града Киева, матери городов русских.

Я согласно кивнул, мол, понимаю ваши житейско-жопные интересы, гражданин, и спросил: не будет ли каких-нибудь заказов?

— На сахер?

— Нет, — клацнул челюстью. — На зенитно-ракетные комплексы «Квадрат», «Волга», «Печора» и другие.

— Ой, всякое говаривали, — ответил ответственный по кастрюлям и чайникам. — А я не верю. Кеша, тот все веровал в чудо!.. А какие могут быть чудеса в решете. Новая война? — И вытаращился на меня с недоумением от такого логического пассажа.

— Войны нам не нужна, но она близка, — и спросил о бумагах академика.

Они находились в сейфе, который был опечатан, как посылка сургучами. Пригласили начальника по безопасности НПО некто Агеева. Болван, воспитанный в казарме СА (Советская Армия). У него имелся один ответ: не положено. Пришлось пристрелить дурака — словом.

Наконец папка была вручена мне — под расписку. Я засобирался уходить, да вспомнил о гражданине Маслове. Найти бы его, родного?

Мои собеседники потеряли дар речи. Неужто этого вахлака ещё не пристрелили?

— Подлец, — плюнул Агеев; кажется он не любил бывшего сослуживца?