Он поклонился.

— Я бы остался, будь это возможно. На сердце у меня тяжко от горя, госпожа; я переживаю и за тебя.

Я тоже поклонилась и протянула ему обе руки, хотя жест этот, лишенный истинной глубины чувств, не мог заменить объятие.

— Кейдра, дорогой друг, я не знаю, какие слова подобрать, чтобы горячо отблагодарить тебя за все, что ты сделал. Без тебя…

— Я лишь начинаю возвращать тебе то, что ты сама дала мне. Прощай, госпожа Ланен. Да пребудет с тобою любовь — моя и моих родичей, — сказал он и, медленно нагнувшись, нежно потерся носом о мои руки.

Я не в силах была говорить. Сложив руки, освященные его прикосновением, ладонями вместе, я смотрела, как он взлетел в темнеющее небо.

Когда он улетел, я пошла к озерцу, чтобы попить воды и умыться. Идай и Шикрар, стоявшие у берега, молчали, пока я пила.

— Ну вот, — сказала я, когда напилась. Глянув на них, я вздохнула. — Чего такого вы не хотите мне рассказать?

Шикрар тоже вздохнул и поклонился мне.

— Воистину, нет иной причины для нашего молчания, кроме той, что мы не хотели взваливать на тебя непосильное бремя. Госпожа, я боюсь, что… Весьма вероятно, что…

Хотя я и полагала, что уже вряд ли чему-то удивлюсь, меня поразило то, как голос Шикрара задрожал и пресекся на этих словах. Тогда я еще не знала, что Шикрар потерял свою возлюбленную вскоре после рождения Кейдры, и ему была хорошо знакома боль, которая сейчас коснулась меня.

Идай закончила за него:

«Могу ли я обратиться к тебе, Ланен? — голос ее разума был резким, но сейчас, по крайней мере, в нем не было гнева. — Я знаю, что мы уже общались на Языке Истины, но мне бы хотелось начать заново. Меня зовут Идай. Я не слишком хорошо владею твоим языком».

«Я была бы рада. Прошу тебя, госпожа Идай, скажи: что удручает Шикрара, почему он не может говорить? — я почувствовала, что горло мое сжимается, и была рада, что мы говорили на Языке Истины, ибо вдруг поняла, что готова излить целое море слез. — Пожалуйста, госпожа, прошу тебя. Я хочу знать правду».

«Все дело в Акхоре. Он рассказывал тебе о вех-сне?»

(Немного. Он говорил, что сон этот одолевает вас, когда вы ранены», — ответила я, а про себя подумала: «Ну скажи же мне, Идай, не тяни!» — совсем забыв, что и это ей будет слышно.

«Хорошо, Ланен. Возможно, Акхор выживет, возможно, — нет. Если нет, то смерть вскоре успокоит его. Если же ему суждено выжить, — и тут голос ее задрожал так же, как до этого дрожал мой, — то исцеление займет много, очень много времени. По меньшей мере, полвека. Я не знаю ни того, сколько тебе лет, ни того, как долго ты думаешь жить, но мне известно одно: когда он проснется, ты, в лучшем случае, будешь уже в преклонном возрасте».

Сердце мое онемело. Значит, умрет ли вскоре мой возлюбленный или выживет, проснувшись здоровым и сильным, когда мне пойдет седьмой десяток, в любом случае большая часть моей жизни уже иссякнет. По меньшей мере полвека. Если я вообще доживу до того времени.

— Прости, госпожа, что мы так безжалостно открыли тебе самую суть, но тебе ведь нужно было знать это, а у нас не так много времени, — сказал с грустью Шикрар. — Bex-сон охватил Акхора; он передастся и нам, если мы поскорее не уберемся отсюда, — он замолчал, облизывая края собственной раны, что вновь начала сочиться кровью из-под золотой заплаты после того, как он слетал за мясом. — Возможно, что меня вех-сон одолеет в любом случае, но только не здесь.

Меня удивляло собственное спокойствие. Осознание жестокой действительности лишь способствовало этому. Когда ты понимаешь, что стенания бесполезны, порой наступает странное состояние, в котором жизнь воспринимается таковой, какая она есть, и ты делаешь то, что должен делать.

— Ты сможешь задержаться еще ненадолго, чтобы я успела попрощаться с ним? — спросила я спокойным голосом.

— Вестимо, госпожа, — ответил Шикрар, благопристойно поклонившись.

Я была немного удивлена тому, как он мне ответил, но напомнила себе, что он был старейшим из народа, жизнь которого достигает двух тысяч лет. Удивляться, скорее, следовало тому, что он не просто говорил на моем языке, а в большинстве случаев употреблял слова, хорошо мне известные, а не те, которые использовались давным-давно моими предками.

Возвысившись над своей душевной болью, над невеселыми мыслями и стенаниями, я отправилась ко входу в вех-чертог, чтобы попрощаться с Акором. Начинали сгущаться сумерки, и я прихватила с собою горящую головню, чтобы мне было светлее. Мне хотелось насмотреться на него перед уходом, чтобы по прошествии пятидесяти лет, когда я как-нибудь вновь вернусь сюда, я помнила бы его облик.

Акор по-прежнему спал; однако, подойдя ближе, я была поражена исходившим от него жаром. Тело его было жарче, чем духовка пекаря, и я едва смогла приблизиться. Спал он неспокойно, извиваясь и ворочаясь, однако сон его был беспробудным; потом я увидела, что тело его застыло, утратив гибкость. Меня это ужаснуло, показалось таким странным! Подойдя к нему так близко, насколько позволял жар, я тихонько заговорила с ним. Я не стала называть его истинным именем, опасаясь, что он может проснуться и вновь почувствовать боль; я использовала ласковые слова, с какими обращаются к ребенку. В конце концов он расслабился. Я почувствовала большое облегчение, однако ненадолго. Вскоре подобное повторилось — снова и снова.