Шрифт:
Домелла взглянула на него с вызовом:
— Это не я, а ты боишься, великий царь. И боишься ты одного — жить, потому, что в конце жизни любого из нас ожидает гибель.
Аххаг молча ждал продолжения.
— Ты трус, повелитель вселенной! Тебя страшит доля смертного, и ты решил предать всех, бросить армию, страну и народ, изменить делу, которому служил твой отец. Значит, ты предал и отца!.. — Домелла перевела дух, ожидая вспышки гнева, но Аххаг был по-прежнему невозмутимо серьезен. — И вся эта религия, построенная на лжи, — лишь удобная ширма, за которой ты спрятал свой единственный страх, — свое ничтожество.
Бессмертие? Тебе обеспечили его твои собственные солдаты, когда завоевали для тебя весь мир. А теперь — теперь ты обретешь не бессмертие, а забвение!..
Аххаг не проронил ни слова. Его лицо стало отдаляться — напиток подействовал, и Домелла внезапно поняла, что ее засасывает, кружа, мокрая красная бездна.
— Забвение… Тысячелетний покой… Что может быть прекраснее? — донесся до нее приглушенный голос, но это не был голос Аххага. Потому что голос Аххага заговорил после — не заговорил — выкрикнул гневные, грязные слова, наименее оскорбительными из которых были «шлюха» и «подстилка грязного раба».
— Прекраснее забвения — мужество. Мужество, с которым вступаешь в каждый день своей жизни, встречая его, как последний. Ибо придет и последний… Раб — это ты, Аххаг. Ты раб собственной трусости…
Этот шепот, долетевший откуда-то сбоку, сквозь красную пелену, был последним, что услышала Домелла. Потом свет померк и раздался чудовищный вопль — вопль боли и страдания, вопль чудовищного голода и чудовищного вожделения — голос самого Хааха.
ИНДИАРА
Лухар был молодым воином, нынешняя кампания была первой в его жизни. Но, тщеславный и честолюбивый, он не упускал ни единой возможности, чтобы проявить себя. Он начал войну в Арли рядовым пехотинцем. Отличившись в нескольких стычках, получил звание десятника. Во время войны на островах временно заместил убитого в бою сотника — и остался им. Затем его карьера замедлилась. Лишь в Киатте он получил звание тысячника, а кроме того, понял, что солдатский труд в пехоте опасен и сулит мало славы.
Он попросился в команду понтонеров и вскоре стал начальником одного из отрядов, самостоятельно наводя мосты, организуя переправы во время стремительного броска Аххага через Тао.
Наконец, звание полутысячника и не слишком опасная работа его отчасти удовлетворили…До вечера его довольно большой отряд месил грязь вдоль берега широко разлившейся Индиары. Прибрежные селения были затоплены, жители ушли, бросив имущество и лодки. Лухар подбирал лодки, рассаживал в них людей, и эта флотилия, то и дело застревая в затопленных зарослях, выгребая против течения, с трудом волочилась вслед за пехотой.
Вечером Лухар приказал разжечь костры и вытянуть лодки на берег. По уверениям проводников, здесь было достаточно удобное место для переправы: река сужалась, поворачивая к востоку, противоположный берег был высоким и сухим, а кроме того, там располагались рыбацкие деревни, где можно было запастись провиантом и отдохнуть.
Ночь надвинулась вместе с туманом. Звуки гасли, костры едва мерцали сквозь холодную мглу.
Лухар поужинал вместе с солдатами, проверил охранение, и лег, завернувшись в плащ, в обозной повозке.
Среди ночи его разбудил десятник из охранения.
— На реке огни, господин! — прошептал он.
Лухар вывернул голову из-под отсыревшего плаща. Черная вода беззвучно и медленно шевелила огоньки, цепочкой растянувшиеся от противоположного, невидимого берега. Казалось, по воде плывут маленькие бумажные фонарики, которые пускают в реках таосцы в дни поминовения предков.
Лухар сполз с повозки. На берегу, присев на корточки, сидели стражники и шепотом переговаривались.
— Мы погасили костер. Ничего не видно… Огни над самой водой, — прошептал десятник.
— Разбуди сотников. Тмарра ко мне.
— Тмарр не спит, господин. Он поднимает своих лучников…
Лухар кивнул. Обернулся, махнул рукой ординарцу и пошел к ближайшей лодке. Шестеро гигантов — личных телохранителей — столкнули лодку в воду, сели за весла. Двое взяли шесты. Лодка двинулась вдоль полузатопленных деревьев. Лухар поднялся во весь рост, вглядываясь в далекие огни. Они двигались, покачиваясь на медлительных волнах. Двигались наперерез течению.
— К берегу! — быстро скомандовал Лухар и пригнулся. Над лодкой тонко пропела стрела.