– Да, мэм.

– Ни малейшей боли? – возразил раненый. – Да моя голова просто раскололась пополам.

– Это всего лишь небольшая ссадина. – Порция заставила себя встретить этот серебряный взгляд, стараясь не обращать внимания на странные ощущения, продолжавшие досаждать ей. – Не волнуйтесь, ваши мозги через нее не вытекут.

– Все благодаря этому вашему чертову псу.

От этих слов Порция замерла, будто окаменела.

– Прошу прощения, мистер Смит. Я приму меры и прослежу, чтобы Пэк теперь всегда был надежно заперт.

– Не надо.

Он без труда дотянулся до ее запястья и сжал его, большой палец ласково потер то самое место, где бурно и неровно билась жилка.

– Не стоит из-за меня помещать собаку в заключение. По крайней мере, Пэк вполне искренен в своей антипатии ко мне. Я предпочитаю открытую неприязнь притворству отца, с которым провел день, и его старанию показать, что он не питает отвращения к такому существу, как я, хотя на самом деле воспринимает меня как некое омерзительное насекомое, вдруг выползшее из-под камня.

Ее глаза изумленно округлились.

– Ваша семья живет по соседству?

– Нет, их никогда нельзя было назвать моей семьей. – Его глаза закрылись, голос звучал низко и неровно, будто от боли. – У бастарда нет семьи.

Порция смущенно разглядывала его изящные, несомненно аристократические черты.

Судя по одежде и модному выезду, она сочла, что мистер Смит принадлежит к высшему обществу.

Какой-то едва слышный голосок нашептывал ей, что она хотела так думать.

Господь свидетель, в течение нескольких лет ей приходилось удерживать похотливых искателей приключений из высшего общества на расстоянии вытянутой руки.

А теперь… теперь она не знала, что думать.

– О!

Ему удалось поднять отяжелевшие веки, и теперь он смотрел на нее с недоверием и сомнением.

– Вас это удивляет?

– Я просто подумала…

– Что? – Он процедил сквозь зубы: – Что я еще один безмозглый наглый денди из Лондона?

– У вас вид светского человека.

– Не каждому удается получить теплое местечко в мире по наследству. Есть и те, кто добивается успеха своим трудом.

– Как я, – кисло ответила она.

– Да. Вы замечательная женщина, Порция.

Она изо всех сил старалась побороть смущение, вызвавшее румянец при этих словах, и вдруг осознала, что они в комнате одни.

– Едва ли так.

Серебро его глаз медленно потемнело, теперь они казались дымчатыми, его пожатие ослабело, он погладил ее руку.

– Не спорьте с раненым, куколка.

Его рука добралась до ее затылка и обвилась вокруг шеи.

– Вы замечательная и удивительно красивая.

– Мистер Смит…

Ее фраза осталась неоконченной, потому что он потянул ее голову вниз, к себе.

– Фредерик, – поправил он.

– Немедленно прекратите. – Она уперлась руками ему в грудь: – Не хочу причинить вам боль.

– Вы причиняете мне боль с момента, как я вас увидел, – выдохнул он. Слова его звучали еще не совсем ясно, и было очевидно, что он не вполне пришел в себя. – От этого я и пострадал.

– Мистер Смит…

– Фредерик.

Серые глаза сверкнули очень ярко, и не успела Порция опомниться, как ее губы оказались прижатыми к губам Фредерика.

Первой ее реакцией было потрясение. После смерти Томаса она редко позволяла кому-нибудь дотронуться до себя, а точнее сказать, не позволяла никому.

Но по мере того как Фредерик все притягивал ее к себе и поцелуй стал более страстным и глубоким, Порция поняла, что ее потрясение происходит не от отвращения. И не от возмущения его дерзостью.

Смутное волнение, которое она испытывала с момента появления этого постояльца в ее гостинице, теперь сконцентрировалось где-то внизу ее живота. С неожиданной и потрясающей силой все эти смутные ощущения обрели характер чего-то иного – жгучего волнения.

Ее пальцы вцепились в ткань его сюртука, а по телу одна за другой прокатывались волны непонятного возбуждения. Его пальцы принялись нежно ласкать чувствительную кожу у нее на затылке.

Губы теперь не прижимались к ней с силой, а ласкали ее с нежностью перышка, побуждая приоткрыть рот и позволить вторгнуться в него.

Подобно сладкой и греховной отраве, глубокий восторг охватил все тело Порции. Она не представляла, что поцелуй может быть таким волнующим, может вызывать столь острый отклик.

Фредерик издал низкий стон, похожий на рычание, и прикусил ее губу, а потом провел кончиком языка вокруг ее рта, будто изучал его очертания. Пальцы беспокойно бродили по ее затылку, сгибаясь и разгибаясь, а губы прошлись по подбородку и спустились до горла.