Наконец Даня перевел взгляд на мать.

— А зачем я сделал ТО? — равнодушно спросил он.

— Что — TO?

— Зачем я убил его? Что мне оставалось делать после? Я напился и хотел убить себя. Кажется, все очень просто. — И он внезапно улыбнулся — слабо, но все-таки явно. Эта улыбка напугала и без того подавленную родню больше всего.

— Отец, скажи ему хоть ты! — Женщина обернулась к мужу и схватила его за локоть. — Что ты стоишь!

Объясни ему, что он не мог, не мог никого убить! А ты, Люда, ты что молчишь?! Ты же его крестила, а теперь…

И женщина расплакалась. Плакать ей хотелось давно, но она держала себя в руках. Говорила и себе и всем остальным, что все не правда, мальчик просто напился, а пить он не умеет, и вот ему что-то взбрело в голову, он и взял нож… А когда узнал, что убили соседа, да еще милиция насела — во всем сдуру признался. Да он ведь не способен и полуживого карпа разрезать! Однажды увидел, как она готовит ужин, а рыба прыгает по разделочной доске — и упал в обморок! Но теперь, в этой палате, где все пропахло лекарствами и бедой, она почти верила… А если?! Ну, вдруг?!

— Слушай, Даня, — отец пытался говорить твердо, но голое у него срывался. Это был еще нестарый мужчина, на чьем помятом от усталости лице еще можно было различить следы той же красоты, которая сейчас медленно увядала на лице сына — как срезанный цветок. Только синие глаза Даня перенял у матери — женщины вовсе некрасивой и грубоватой на вид. — Ты сейчас наговоришь на себя, как на мертвого, а потом…

— Чш-ш! — схватила его за руку сестра, которая до сих пор держалась так, будто попала сюда случайно и никакого племянника в этой палате у нее нет. Она была глубоко возмущена веем случившимся и полагала, что поступок Дани бросил тень на всю семью. Не говоря уже об его признании! Старая дева, она всегда больше интересовалась чужими делами, чем своими собственными. — Что ты болтаешь! На мертвого! Он и так почти что…

И скосила глаза на постель племянника.

— Я что хочу сказать, сынок, — отец склонился над постелью. — Ты пока обо всем забудь. Ну какие ты мог дать показания спьяну, да почти без сознания? Тебе привиделось, понимаешь?

— Он всегда был слишком впечатлительным, — авторитетно заявила тетка, радуясь случаю доказать свою правоту. Она недолюбливала племянника, поскольку тот был слишком хорош собой да еще получил наследство. И давно, давно уже всем говорила, что парень неуравновешенный, нервный, и ему нужно принимать успокоительное. И, во всяком случае, не жить одному!

Квартиру, да еще в центре, можно сдать за огромные деньги! Даня все равно не работает — вот и будет семье от него польза. А то что — живет, как пустоцвет!

Ничего этого она, конечно не сказала — зато с удовлетворением оценила, как изменился племянничек за последние дни. Да уж, теперь его никто не назвал бы красавцем! Лицо, как у покойника, запавшие глаза, пересохшие губы. Это был уже не Дориан Грей, а портрет Дориана Грея — причем на последних страницах романа, когда от былой красоты не осталось и следа.

— Данечка, зачем ты вообще говорил со следователем? — Мать дрожащей рукой гладила его влажный от испарины висок. — Он не имеет права снимать с тебя показания, покаты в таком виде. Ты же в чем угодно признаешься! Тебе скажут, что ты сто человек убил, ты согласишься! Нет, я этого так не оставлю. Отец, мы к этому Голубкину пойдем, слышишь?

Тот кивнул и пообещал достать адвоката. Какого получше, чтобы не даром деньги брал.

— А вообще, сынуля, все это чепуха, — неожиданно произнесен. — Ну напился, поссорился с девчонкой, порезал вены — да всякое бывает. Конечно, вены — это уж слишком!

— Что да, то да, — авторитетно вставила тетка.

— А насчет того, что будто бы ты соседа убил, да еще своего учителя, — про это забудь. Это они, понимаешь, менты тебе внушили! — Отец склонился к самому лицу сына и заговорил очень тихо. — Они же как, видят, что взять некого, сразу хватают того, кто подвернется! А ты еще в таком виде — ну понятно, кандидат номер один!

Даня закрыл глаза и улыбнулся — слегка, будто про себя. Отец еще что-то шептал ему, мать судорожно рылась в сумке, тетка с презрением смотрела на эту сцену — она полагала, что возиться с подобным ничтожеством, как ее распрелестный племянник, только время терять Но что поделаешь — ведь ее никто не слушает!

И тут Даня вдруг поднял ресницы и, глядя в потолок, сказал.

— А знаете, что мне сейчас пришло в голову? Данте расписал ад по принципу многоквартирного дома. В каждой квартире — а у него в кругу или, во рву — свой грех. И ведь он был прав.

— Уймите вы его! — вскочил с соседней койки мужчина в больничной пижаме. — Он достал уже своим Данте! Эта его байка про любовь, которая любить велела, а потом про свет дня, да еще…

— Еще он про папашу какого-то читал, — напомнил ему другой пациент, помоложе. Он был тут всего второй день, заняв опустевшую койку, и «Божественная комедия» еще не успела ему наскучить так, как прочим обитателям палаты. — Дескать — тот его жизни учил, и не раз. Потом он типа идет в глухую несознанку — не помню, мол, сам, как я вошел туда, спал он, видите ли! А потом чего-то за жизнь читал. Типа, срок ему сбавят наполовину и будет он гулять в лесу. У парня «мокрая» статья, а он стихами балуется! И ладно бы еще все по-русски, а то и по-итальянски шпарит.