Шрифт:
— Хорошо горит.
— Ацетон, бензин, алюминий, хозяйственное мыло, — равнодушно сказал Любченев.
— Теперь фонд имени Елены Ивановны Рерих можно с полным правом переименовать в «Огни большой Йоги».
Слепец застонал.
— Что с ним? — спросил Любченев. — Умрет?
— Нет, — сказал Льнов. — Просто выглядит херово, но раны не смертельны. Все поверхностные…
— В больницу его везти? — Любченев с сомнением посмотрел на Льнова.
— Оставим. Тут скоро и пожарные будут, и милиция, и «скорая», — он вынес бесчувственного парня и положил рядом с дорогой.
19
Черный «Вранглер» мягко покачивало на деревенских ухабах. Вот показался знакомый с детства плетень с узорчатой калиткой, еще больше покосившийся за прошедшую зиму.
Льнов прошел через непривычно пустой и тихий двор. Изба, второй год не обновляемая, ветшала. За ставней достал спрятанный ключ, открыл дверь.
— Это я, — громко произнес Льнов с порога.
В избе витал легкий фруктовый аромат. На печке лежала неподвижная бабушка.
— Вот приехал тебя навестить, — сказал Льнов, прикоснулся губами к сморщенной пергаментной щеке. — Соскучилась? Я тоже…
Прибрал стоящую на столе тарелку с нетронутой позеленевшей крупой, вынес на двор и высыпал. Затем сходил в сарай за топором и быстро нарубил щепы. Набрал в колодце воды. Вернувшись в избу, расторопно затопил печь и поставил вариться кашу.
Сам присел рядом и начал неторопливо рассказывать:
— У меня все хорошо, и дома, и на работе, сам здоров и родители не жалуются, кланяться велели тебе, извинялись, что сами приехать не смогли…
В избе потеплело. Из подогревшейся бабушки приятно запахло вишневыми опилками и ягодным сбором.
Льнов вытащил горшок, положил в глиняную миску дымной гречки, залил медом и поставил возле бабушкиной руки.
— Вот, покушай, и я с тобою.
Льнов взял ложку и начал есть из горшка и нахваливать:
— Ох и вкусная у тебя каша. Разве на газовой плите такую приготовить?
Он поднялся.
— Раз ты больше не хочешь кушать, я на стол тарелку поставлю. Устал немного, вот полежу на лавке часок-другой, подремлю, — Льнов улегся на широкую лавку, постелив старый тулуп.
Через несколько минут встал.
— Вот, бабушка, отдохнул, по деревне пройдусь, знакомых навещу, а потом к деду пойду, проведаю его…
Свидловка обезлюдела за последние пятнадцать лет на две трети. Кто помоложе был, переехали в город. Старики умерли. Заселенными оставалось лишь девять дворов.
Льнов заглянул к приятелю Ярославу. Ушел от него совсем мрачный. Ярослав говорил, едва ворочая пьяным языком: «Никто не верит, а я в Медвежьем омуте мостря видел. Мне говорят, что это сом был, а откуда там сому взяться?»
Вернувшись в избу, Льнов перебрал дедовы оружейные запасы. Древний ствол из дамаска по-прежнему впечатлял красотой выделки, но Льнов остановил выбор на обрезе противотанкового ружья, симоновской пятизарядке производства сорок второго года. Дед привез ее с войны, на тот случай, если старая пищаль вдруг выйдет из строя. Патрон с каленым сердечником казался Льнову надежней свинцовой круглой пули, пусть и большого калибра.
У Льнова не было опыта охоты на мостря — последнего застрелили больше семидесяти лет назад. Были только рассказы деда Мокара. Прапрадед Льнова вообще ходил на мостря с рогатиной и пищалью.
Льнов, кроме пятизарядки, прихватил двуствольный дробовый самопал. С рогатиной пришлось повозиться. Под крышей дед хранил древки. Наконечник на мостря отдельно лежал в сундуке — мощное обоюдоострое лезвие почти метровой длины подошло бы и для китового гарпуна.
С противотанковым ружьем на одном плече, с рогатиной — на другом Льнов ранним утром зашагал в лес. На поясе в кобуре был самопал, сбоку висел топор. В рюкзаке лежала свежая свиная требуха и мешок из бычьей шкуры.
Лес был тих и благостен. Льнов шел с детства знакомыми тропами. Пришлось лишь сделать небольшую остановку, чтобы подстрелить глухаря. Раненая птица ошалело колотила по земле крыльями. Ей уготовлялась роль приманки.
Льнов вышел к озеру. Ему показалось, что он уже чует горьковатый рыбий смрад, сопутствующий нечисти. Посадив глухаря в мешок из бычьей шкуры, Льнов прикрепил его к сплетенному из толстой лески шпагату, который обернул требухой. Заточенный глухарь всполошился. Забросив ожившую шкуру в воду неподалеку от берега, Льнов стал ждать, когда шум выманит мостря. Озерная гладь долго оставалась неподвижной.
Сжимая рогатину, Льнов высматривал дно. Наконец он увидел его, всплывающего как утопленник.