– Да. – Признаться, он меня заинтриговал. – Когда он снял шлем, я заметил шапку.

– Так вот, он все их повыдергал, пока сидел во рву около города. Теперь он почти полностью лысый. Как коленка. Вот уже трое суток жена и дочь упрашивают его вылезти из рва и вернуться домой. Но он не соглашается.

Я хмыкнул:

– Ну что ж, поделом ему. Подумать только – самолично открыть ворота, выйти и вручить ключи от города королю враждебной армии. Какое отвратительное предательство!

– Действительно! – согласился Ламас и напомнил: – Но он ведь находился под действием веселящего газа!

– Ну и что? – возмутился я. – Мы, находясь под воздействием того же газа, почему-то нашли в себе мужество и, подавляя истерические порывы, все-таки осадили город.

– Хм, а ведь и правда! – вынужден был признать колдун.

– А все потому, – назидательно сказал я, – что вас вел к победе сам Дарт Вейньет! Ты уж поверь мне на слово, Ламас, – чтобы свернуть меня с пути, надо что-нибудь посильнее веселящего газа!

– Истинная правда! – проговорил колдун таким голосом, словно я был не человеком, а посланцем небес. – Я как вас увидел первый раз…

– Ну хватит, Ламас, – прервал я его, – пойди-ка лучше достань губернатора из рва и приведи его ко мне, и скажи тем, кто там дежурит 'снаружи, – пусть позовут командующего гарнизоном Вергарда. Сдается мне, через них мы сможем выйти на командиров передовых отрядов армии Вилла и попробуем подкупить их…

– Гений! – выкрикнул колдун и поспешил выполнять поручение.

– Еще бы, – самодовольно заметил я, – и не просто гений. А гений с большой буквы Г. Сам Дарт Вейньет как-никак, великий король Стерпора.

Командир смешанной конницы Вейгарда (точнее, второго и последнего подразделения Вилла, которое не принимало участия в нападении на Стерпор) произвел на меня впечатление человека низкого и недостойного. В его голосе преобладали надменные интонации (причем он говорил с королем!), а в речах сквозил неприкрытый цинизм человека, лишенного идеалов.

Я всегда питал расположение к людям наивным и восторженным вроде моего главнокомандующего и друга Кара Варнана. Этот же был слеплен совсем из другого теста. Глядя на командира смешанной конницы Лолара Гвидера, я подумал, что такой, пожалуй, родных детей продаст за звонкую монету да потом еще будет по этому поводу острить.

Во время нашей беседы он тоже шутил предостаточно, причем о вещах, к которым я всегда относился серьезнее некуда. Гвидер с удовольствием рассуждал о судьбах нашего государства, о его будущем и прошлом, но говорил о Белирии так, словно речь шла не о моей великой стране, а об отхожем месте где-нибудь на скотном дворе.

– Для меня совсем не важно, что будет происходить после того, как я уйду в мир иной, – усмехался Гвидер, – и с моей страной, и с моим домом, и даже с моими детьми. Я хочу только одного – пожить в свое удовольствие, пока у меня еще достает на это сил. Знаете, как обычно говорят, а после нас хоть потоп. Что, спрашивается, дала мне жизнь и служба короне – ничего, кроме долгов и вредных привычек.

– Понятно. – Я постарался скрыть антипатию. – Жить в свое удовольствие – это правильно, но для этого нужны средства. Не так ли?

– Мне кажется, мы понимаем друг друга, – кивнул он.

Я улыбался – Лолару Гвидеру, осознавая, насколько полезен этот человек для нынешней военной кампании, но внутри у меня все кипело от гнева… Он, несомненно, – отъявленный мерзавец, но отъявленный мерзавец, важный для дела, а значит – пока придется его потерпеть.

Беседа наша плавно перетекла от судеб государства к делам сугубо практическим. Как я и предполагал, продался он совсем дешево – его цена составила всего сто золотых. Половину он получил сразу, а вторую часть, по нашей договоренности, должен получить сразу после победы.