Шрифт:
Гляжу, а Любава из-за дуба выходит.
Не сдержался я. Подскочил к ней. Обнял крепко. Прижал к груди. Точно боюсь, что она опять от меня скроется. Понял вдруг, что она маленькая. Худенькая, точно былиночка. Прильнула к груди моей. Доверилась. Такое в моей душе буйство началось. И… не знаю даже, как мои губы ее нашли.
А она на поцелуй мой ответила…
И я от счастья чуть в Навь не ушел…
Чую, как сердечко ее трепещет. А мое и вовсе сейчас из груди выпрыгнет…
И целую ее…
Целую…
В губы…
В глаза… В щеки…
И не верю, что такое может наяву быть… А потом она будто испугалась чего-то. Отстранилась. Вырываться из объятий моих стала.
— Ты чего, княжич, — шепчет, — сдурел, что ли?
— Да, — я ей в ответ говорю, — как есть сдурел. Не хочу отпускать тебя от себя. Так бы век целый с тобой стоял…
И снова поцеловал. Только понимаю, что она совсем не та, что мгновение назад была. Напряглась. Заледенела. Будто и не она вот только что ко мне льнула.
Отпустил ее сразу.
— Ты прости меня, Любавушка, — сказал. — Только нет мне жизни без тебя. Ни за Океян-Морем, ни в родной стороне. Ни на небе, ни на земле. Ни в Нави темной, ни в Яви светлой…
— Добрынюшка, — тихонько проговорила она, — вот и вырос ты, — а потом одним махом высказала: — Ты прости меня, глупую, только подождать нам надобно. Подождать. Не пришло еще наше время. Раны на душе моей не совсем затянулись. Сколько лет прошло, а они все еще кровью сочатся. Пойми. И прости…
— Что ты, Любавушка, я ж не дурень. Все понимаю…
— Вот и славно… — Она в глаза мне взглянула. А в глазах ее бездонных боль и тоска смертная.
— А теперь иди, — точно ножом мне по сердцу полоснула. — Мне здесь одной побыть надобно. С Покровителем поговорить. Да с собой в согласие прийти. Иди… — и отвернулась.
Ой как трудно мне было ее просьбу исполнить, как тяжело было оставить ее. Но что тут поделаешь? Пусто на душе стало. Как в леднике — холодно.
Поплелся я со Святища. А сам по дороге оглядывался. Может, остановит? Может, позовет?
Не остановила.
И не позвала.
А я на половине пути встал. Повернулся и крикнул то ли ей, то ли себе;
— Хоть век ждать буду!
16 сентября 945 г.
Визжат поросятами несмазанные колеса. Шатает воз на дорожных ухабах» Растрясло меня. Кажется, еще немного, и кишки наружу полезут.
А вол, что воз тащит, знай, идет себе помаленечку. Ползет обоз по лесной дороге навстречу неведомому. И неизвестно, когда до места доберется.
Шесть повозок в обозе.
Две с рухлядью мягкой. С куньими да беличьими шкурками. С бобрами карими. С волчьим мехом. Из старых запасов велел отец рухлядь доставать. Всю подклеть вытряхнули. Сверху шкурки новые, а внизу паршой побитые.
Два воза с житом. По дворам собирали. От каждого дома по горсточке. Не пожалели огнищане на благое дело. Кто и по три горсти сыпанул.
Еще повозка с медом. Это ятвиги постарались. Мед прошлым летом Велемудр прислал. Хороший мед. Жалко его. Да, может, еще обратно в Коростень вернется.
И последний воз с брагою. Восемь бочек. Одна к одной. На воз этот вся надёжа наша…
Мы ждали встречи, но все равно они появились внезапно. Обоз наткнулся на поваленное поперек дороги дерево и остановился. И тут же из бора высыпало с десяток вооруженных до зубов варягов.
Окружили нас со всех сторон. Десять воинов против шести возничих. Меня они в счет не приняли. Подумаешь, какой-то мальчишка расселся на верхушке горы из звериных шкур.
— Здраве буде, люди добрые! — замахал искалеченной рукой Куденя с первой повозки. — Вы чьи будете?
— Заткнись! — прикрикнул на него здоровенный варяг.
Он сграбастал бывшего лучника за шиворот. Стащил его на землю. Приставил к горлу кинжал. Сказал презрительно:
— Слушай, калека. Отвечай коротко, и останешься жить. Что вы за люди? Куда путь держите? Кто у вас главный?
— Мы люди князя Древлянского. Идем навстречу Ингварю. Главный у нас вон тот мальчонка, — кивнул Куденя на меня. — Он сын княжеский. Отпустите нас, разбойнички, — плаксиво запричитал он. — Мы люди подневольные. С нас небольшой спрос.