— Можешь не отвечать, если не хочешь, — сказал я.

Она вернулась ко мне и опустилась напротив меня на колени. Я снова поднес ей вина и выпил сам.

— Эту куклу подарила мне моя мать, — сказала она.

— Я и не знал, что у рабынь красного шелка могут быть матери, — заметил я и тут же пожалел о своей нелепой шутке, увидев, что она не улыбается.

— Ее продали другим хозяевам, когда мне было пять лет, и это все, что у меня от неё осталось.

— Извини, — сказал я.

Она опустила глаза.

— Отца своего я не знала, — продолжала она, — но думаю, он был красивым рабом. Мать тоже мало что знала о нем, поскольку во время моего зачатия они оба были в масках.

— Понятно.

Она снова поднесла бокал к губам.

— Хо-Ту любит тебя, — сказал я.

Она отвела глаза.

— Я знаю.

— И часто на Кейджералию тебя вот так приносят в жертву?

— Когда у Кернуса появляется для этого соответствующее настроение, — ответила она и спросила: — Можно, я оденусь?

— Да, — кивнул я.

Сура подошла к одному из сундуков и, достав длинный отрез красного шелка, обмотала его вокруг себя, закрепив на талии шнурком.

— Спасибо, — сказала она.

Я снова наполнил её кубок.

— Однажды, много лет назад, на праздновании Кейджералии меня заставили отдаться рабу и я забеременела, — продолжала она.

— Ты знаешь, кто это был?

— Нет. Я была в маске, — она невольно содрогнулась. — Его привели откуда-то с улицы. Я до сих пор его помню. Он был такой потный, пухлый, с липкими, грязными руками. Он все время пыхтел и так противно похихикивал. Зато мужчины за столом веселились вовсю. Наверное, действительно забавное было зрелище.

— И что с ребенком?

— Я родила его. Но ребенка сразу забрали, так что я его никогда не видела. Скорее всего, получился такой же урод, как и его зачинатель.

— Вряд ли, — сказал я.

Она грустно рассмеялась.

— Хо-Ту часто к тебе приходит?

— Да, я играю ему на калике. Он очень любит слушать эту музыку.

— Ты настоящая рабыня красного шелка.

— Много лет назад, — задумчиво продолжала Сура, Хо-Ту был изувечен — его заставили выпить кислоту.

— Я об этом не знал.

— Некогда он был рабом, но завоевал себе свободу поединками на кривых ножах. Он был очень предан отцу Кернуса, а когда Кернуса-старшего отравили и фамильный медальон дома перешел к Кернусу-младшему, Хо-Ту позволил себе выразить недовольство, и его заставили выпить кислоту. Но он так и остался в этом доме.

— А зачем бы ему было здесь оставаться?

— Возможно, потому, что одна из рабынь этого дома Сура, — ответила она.

— Понятно.

Она засмеялась и покраснела. Я оглядел комнату.

— Знаешь, у меня нет никакого желания возвращаться к себе, — признался я. — К тому же все в доме, очевидно, ожидают, что я задержусь здесь подольше.

— Давайте я буду служить вам как рабыня для удовольствий, — предложила она.

— Ты любишь Хо-Ту? — спросил я.

Она ответила мне долгим задумчивым взглядом и медленно кивнула.

— Тогда давай займемся чем-нибудь другим, — сказал я.

— Хотя для других развлечений твоя комната, очевидно, мало что может предложить, — заметил я.

— Да, кроме самой Суры — ничего, — смеясь, призналась она.

Мой взгляд, в который раз скользнувший вдоль пустых стен, остановился на калике.

— Вы хотите, чтобы я для вас поиграла? — спросила она.

— А чего бы ты сама хотела? — поинтересовался я.

Она, казалось, была ошеломлена.

— Я? — недоуменно переспросила она.

— Да, Сура, именно ты.

— Это Куурус спрашивает серьезно?

— Да, — подтвердил я, — Куурус совершенно серьезен.

— Я знаю, чего бы мне хотелось, — после минутного замешательства ответила она, — но это так глупо.

— Ну в конце концов ведь сегодня Кейджералия.

— Нет, — покачала она головой, — это слишком нахально с моей стороны.

— Что именно? — допытывался я. — Если ты хочешь, чтобы я постоял на голове, сразу предупреждаю — в этом я не мастер.