— Удачи тебе, рабыня, — кивнул Страбо.

— Удачи тебе, хозяин, — откликнулась я. Он сошел на берег. Сходни убрали. Отдали швартовы. Трое матросов длинными шестами отталкивали суденышко от причала. На скамьях по бортам — гребцы, свободные матросы. Заняли свои места двое рулевых. Чуть пониже встал старшина гребцов. На высоком мостике — капитан. Плавно, неспешно суденышко двинулось в открытое море. Старшина не начнет задавать гребцам ритм, пока не отойдем от причала. Треугольный парус не расправят, пока не выйдем из гавани.

А на берегу все ходило ходуном. Стражников собралось еще больше. Звон не умолкал. У столба, над которым парил алый диск, вился белесый дым.

Я подошла к поручням. Здесь же стоял принимавший груз надсмотрщик. От причала отваливали другие суда. Мы отправлялись караваном.

— Кто сбежал, хозяин? — спросила я.

— А ты не знаешь?

— Нет, хозяин.

— Двенадцать человек из Ара.

— Как же они вырвались? — Наверняка те самые, кого я на днях, в тот самый день, когда повстречалась с Клитусом Ви-теллиусом, видела на верфи.

— Один пленный сбежал и освободил остальных. Дрались как львы.

— Что за пленный?

— Какой-то Клитус Вителлиус.

Меня охватила дрожь. От радости я едва не лишилась чувств.

— Последний раз их видели на пути к таверне «Чатка и курла», — добавил он.

Не говоря ни слова, я дрожала всем телом.

— Видно, какая-то шлюха выдала их вожака, Клитуса Вителлиуса. — Он злорадно хохотнул. — Не хотел бы я оказаться на ее месте.

«Месть рабыни — не шутка», — сказала я тогда Клитусу Вителлиусу.

«Месть воина — тоже», — ответил он.

Я испуганно отпрянула тогда, и по приказу моего хозяина, Аурелиона из Коса, Клитуса Вителлиуса повели из таверны.

— Он воин из Ара, — рассуждал надсмотрщик. — Не завидую я той девке.

Берег медленно уплывал вдаль.

— Ты ее знаешь? — спросил он. — Ты ведь из «Чатки и курлы».

— Да, хозяин, — ответила я. — Но в «Чатке и курле» он ее не найдет. Ее уже отослали.

— Повезло предательнице.

— Да, хозяин.

«Сокровище Джеда» повернуло к выходу из гавани. На носу корабля выведены краской глаза. Два обведенных черным огромных голубых глаза с черными зрачками. Теперь они смотрят в открытое море.

— Весла на воду! — скомандовал старшина гребцов. Весла скользнули в уключины.

— Греби! — В один и тот же миг весла погрузились в воду — по двадцать с каждого борта. Вниз-вверх, вниз-вверх. Поблескивая на солнце, с лопастей падают капли, мерно плещется вода.

Сердце переполняет тревога. И все же я безмерно счастлива: Клитус Вителлиус на свободе, с ним — его люди!

Стоя рядом, надсмотрщик разглядывал меня, закованную кандалы.

— Ты — единственная девушка на борту.

Я залилась радостным смехом. Его это явно озадачило.

— Я буду дивно хороша, хозяин, — смеялась я. — Дивно хороша!

— Ты Дина, — приподняв над левым бедром подол моей короткой желтой рабской туники, проговорил он.

— Да, хозяин.

— Говорят, Дины — ничего девочки.

— Просто потрясающие, хозяин! — хохотала я. — Мы — Цветы Рабынь.

Каламбур понравился. Он рассмеялся.

— Немного погодя проверим, малышка Дина.

Я потянулась к нему. Ну, обними, прижми крепче! Клитус Вителлиус на свободе, с ним его люди! Мир вновь засверкал всеми красками, распахнул объятья мне навстречу. Заново ощутила я мужскую притягательность и рабскую свою покорность, заново, едва ли не крича от радости, осознала, как истово, неумолимо влечет меня к мужчинам. Снова я беспомощна перед ними, снова в их власти, снова люблю, снова не в силах устоять перед малейшим прикосновением или словом.

Я потянулась к нему губами, но он со смехом отстранил меня.

— Ну ты, рабыня!

— Да, хозяин, — потупилась я.

Вновь неудержимо тянуло меня к мужчинам, настоящим мужчинам, мужчинам Гора. Какую бурю радости рождают достоинство, сила, мужественность и сладострастие гориан в душе землянки, привыкшей к мужскому ханжеству и слабости, к застенчивости, сдержанности и лицемерию земных мужчин. Клитуса Вителлиуса, я знаю, злило то, как, не умея совладать с собой, откликалась я на прикосновение мужских рук. Он презирал меня за это — может, и поделом. Впрочем, я рабыня, шлюха. И мне нет до этого дела. Но, даже превращаясь помимо собственной воли в объятиях любого горианина в задыхающуюся в оргазме рабыню, по-настоящему любила — и люблю я только его, Клитуса Вителлиуса. Ни в чьих руках не чувствовала я себя такой беспомощной. Он — властелин моей любви. Надсмотрщик знаком подозвал матроса, что надевал на меня перед отплытием кандалы. Тот подошел. Надсмотрщик повернулся ко мне.