– Уж не хотите ли вы от нее того, – осторожно спросил Уолдеф, – чего она не может вам дать?

Карлейль долго размышлял, после чего ответил:

– Думаю, вы не правы, брат. Наш Уилли Уоллес окружил свою дочь высокой стеной, за которой прячется ее горячая странная душа, душа Плантагенетов, и я всего-навсего хочу найти к ней дорогу.

Карлейль невольно бросил взгляд вверх, туда, где на втором этаже находилась их спальня. Он снова желал того, что произошло не так давно в Эдвитовой роще, здесь, в доме, в комнате, где им обоим еще меньше суток назад было так плохо, так одиноко и печально...

Джиллиана уже приняла ванну и теперь стояла в спальне у стенного зеркала, изучая свое лицо в нем. В голове почему-то повторялись запомнившиеся строки баллад, слышанных из уст менестрелей. Они рассказывали о том, как люди тонут в упоении страстью, как сливаются в ней их тела и души, какую истинно небесную радость они испытывают и как вместе с жаром страсти им открываются райские врата... Но красивые слова баллад не совсем подходят, решила Джиллиана, они только затеняют, заменяют одно главное, самое главное слово. И слово это – так она чувствует, так понимает – слово это «любовь». Но именно о ней, о любви, она до сих пор знает так мало. Почему?

Да, она не может отрицать, что почти все время желает своего мужа. Вот и сейчас, когда подумала о нем, рука невольно потянулась к лону, коснулась того, что для нее до сих пор остается таинственным, во многом непонятным...

В коридоре раздались его шаги, и она стремглав кинулась к постели, от которой пахло сухими цветами и травами, – Агнес вновь посыпала белье, желая, чтобы предстоящая ночь была похожей на их первую брачную. Джиллиана нырнула под одеяло, улеглась на спину, темные волосы закрыли часть лица, разметались на подушке.

Карлейль быстро разделся, еще быстрее умылся и, не гася свечей, улегся рядом, притянув ее поближе к себе.

– О чем ты тут размышляла? – спросил он.

– Ни о чем таком... Вообще я думала, что теперь, с началом весны, мне необходимо упражняться с мечом на коне. Я слабее чувствую себя в седле, чем пешей на земле...

Внезапно она заметила, как неприятно исказилось у него лицо, а слова прозвучали сухо и неприязненно.

– Нет, – сказал он, – тебе надо упражняться в другом – в том, чтобы стать настоящей женой и хозяйкой. Военные занятия подождут.

Она застыла. Ей почудилось, что в теплой комнате вдруг ударил мороз. Мысли у нее путались.

Карлейль же наконец понял, каким образом можно открыть врата, ведущие за ту преграду, которой окружила себя Джиллиана. Не радостное и полное соитие – название того ключа, который может открыть их лишь наполовину. А чтобы открыть их совсем, настежь, нужен не ключ, нет – нужно совсем убрать преграду. И название главной преграды – воинский дух. То самое, что так ценится в любом мужчине, но совершенно неприемлемо в женщине. Особенно если она стала замужней. Быть может, если ему удастся хотя бы расшатать эту преграду, он сумеет добраться до находящейся за ней души и открыть истинную ее сущность. Где будет то, чего он так ищет, – подлинная любовь...

От дальнейших размышлений его отвлек ее громкий возглас.

– Нет! – крикнула она. – Вы не можете просить меня оставить любимое дело!

– Я и не прошу, – сказал он. – Я приказываю.

– А я не подчиняюсь, – произнесла она совсем тихо, но с такой убежденностью, что это показалось оглушающе громогласным.

– Ты должна будешь подчиниться, – сказал он, не повышая голоса и начиная подминать ее тело под свое. – Тебе совсем не следует быть воином, а мне нужна хозяйка дома, поместья.

– Никогда!

Она так яростно выкрикнула слово «никогда», что сильнее замигало пламя ближней свечи, а с потолка отозвалось эхо.

«Спокойно! – скомандовал он себе. – Пускай отведет душу. Не отвечай тем же».

– Да, – повторил он ровным голосом, – тебе не понадобится больше никогда умение владеть мечом. С завтрашнего утра ты перестанешь быть воином. У тебя не будет новых шрамов на теле.

«Он же совсем не понимает, – стучало у нее в голове. – Никогда не поймет, что меня призывает дочерний долг... Отмщение за отца... Найти предателя и наказать его...»

– Вы не понимаете! – снова крикнула она. – Не хотите понять... Я не могу, не имею права отступить. Мой отец...

Произносимые ею слова он уже слышал от брата Уолдефа и не желал повторения. Не желал, чтобы она сейчас здесь, в постели, думала об Уоллесе, о человеке, который лишил ее всего женского... Нет, к счастью, не всего...

Он накрыл ее рот своим, рука опустилась вниз, раздвинула ей ноги, пальцы вошли в лоно, ослабили ее усилия, волю к борьбе...

Какое-то время она еще пыталась не поддаться чувству блаженства, как умела не поддаваться чувству боли, но вскоре погрузилась в него, утонула в нем, растворилась...